Тема телефона своими руками

Тема телефона своими руками


Тема телефона своими руками

ГЛАВА XXIII. АВЕССАЛОМ ВЛАДИМИРОВИЧ ИЗНУРЕНКОВ

CHAPTER TWENTY-THREE. ABSALOM VLADIMIROVICH IZNURENKOV

Для концессионеров началась страдная пора. Остап утверждал, что стулья нужно ковать, пока они горячи. Ипполит Матвеевич был амнистирован, хотя время от времени Остап допрашивал его:

There followed a busy time for the concessionaires. Ostap contended that the chairs should be struck while the iron was hot. Ippolit Matveyevich was granted an amnesty, although Ostap, from time to time, would ask him such questions as:

— И какого черта я с вами связался? Зачем вы мне, собственно говоря? Поехали бы себе домой, в загс. Там вас покойники ждут, новорожденные. Не мучьте младенцев. Поезжайте!

"Why the hell did I ever take up with you? What do I need you for, anyway? You ought to go home to your registry office where the corpses and newborn babes are waiting for you. Don't make the infants suffer. Go back there!"

Но в душе великий комбинатор привязался к одичавшему предводителю. «Без него не так смешно жить», — думал Остап. И он весело поглядывал на Воробьянинова, у которого на голове уже пророс серебряный газончик.

But in his heart the smooth operator had become very much attached to the wild marshal. "Life wouldn't be such fun without him," he thought. And he would glance now and then at Ippolit Matveyevich, whose head was just beginning to sprout a new crop of silvery hair.

В плане работ инициативе Ипполита Матвеевича было отведено порядочное место. Как только тихий Иванопуло уходил, Бендер вдалбливал в голову компаньона кратчайшие пути к отысканию сокровищ:

Ippolit Matveyevich's initiative was allotted a fair share of the work schedule. As soon as the placid Ivanopulo had gone out, Bender would try to drum into his partner's head the surest way to get the treasure.

— Действовать смело. Никого не расспрашивать. Побольше цинизма. Людям это нравится. Через третьих лиц ничего не предпринимать. Дураков больше нет. Никто для вас не станет таскать брильянты из чужого кармана. Но и без уголовщины. Кодекс мы должны чтить.

"Act boldly. Don't ask too many questions. Be more cynical- people like it. Don't do anything through a third party. People are smart. No one's going to hand you the jewels on a plate. But don't do anything criminal. We've got to keep on the right side of the law."

И тем не менее розыски шли без особенного блеска. Мешали Уголовный кодекс и огромное количество буржуазных предрассудков, сохранившихся у обитателей столицы. Они, например, терпеть не могли ночных визитов через форточку. Приходилось работать только легально.

Their search progressed, however, without much success. The criminal code plus a large number of bourgeois prejudices retained by the citizens of the capital made things difficult. People just would not tolerate nocturnal visits through their windows, for instance. The work could only be done legally.

В комнате студента Иванопуло в день посещения Остапом Эллочки Щукиной появилась мебель. Это был стул, обмененный на чайное ситечко, — третий по счету трофей экспедиции. Давно уже прошло то время, когда охота за брильянтами вызывала в компаньонах мощные эмоции, когда они рвали стулья когтями и грызли их пружины.

The same day that Ostap visited Ellochka Shukin a new piece of furniture appeared in Ivanopulo's room. It was the chair bartered for the tea-strainer-their third trophy of the expedition. The partners had long since passed the stage where the hunt for the jewels aroused strong feelings in them, where they clawed open the chairs and gnawed the springs.

— Даже если в стульях ничего нет, — говорил Остап, — считайте, что мы заработали десять тысяч по крайней мере. Каждый вскрытый стул прибавляет нам шансы. Что из того, что в дамочкином стуле ничего нет? Из-за этого не надо его ломать. Пусть Иванопуло помеблируется. Нам самим приятнее.

"Even if there's nothing inside," Ostap said, "you must realize we've gained at least ten thousand roubles. Every chair opened increases our chances. What does it matter if there's nothing in the little lady's chair? We don't have to break it to pieces. Let Ivanopulo furnish his room with it. It will be pleasanter for us too."

В тот же день концессионеры выпорхнули из розового домика и разошлись в разные стороны. Ипполиту Матвеевичу был поручен блеющий незнакомец с Садовой-Спасской, дано двадцать пять рублей на расходы, велено в пивные не заходить и без стула не возвращаться. На себя великий комбинатор взял Эллочкиного мужа.

That day the concessionaires trooped out of the little pink house and went off in different directions. Ippolit Matveyevich was entrusted with the stranger with the bleat from Sadovaya Spasskaya Street; he was given twenty-five roubles to cover expenses, ordered to keep out of beer-halls and not to come back without the chair. For himself the smooth operator chose Ellochka's husband.

Ипполит Матвеевич пересек город на автобусе № 6. Трясясь на кожаной скамеечке и взлетая под самый лаковый потолок кареты, он думал о том, как узнать фамилию блеющего гражданина, под каким предлогом к нему войти, что сказать первой фразой и как приступить к самой сути.

Ippolit Matveyevich crossed the city in a no. 6 bus. As he bounced up and down on the leather seat, almost hitting his head against the roof, he wondered how he would find out the bleating stranger's name, what excuse to make for visiting him, what his first words should be, and how to get to the point.

Высадившись у Красных ворот, он нашел по записанному Остапом адресу нужный дом и принялся ходить вокруг да около. Войти он не решался. Это была старая, грязная московская гостиница, превращенная в жилтоварищество, укомплектованное, судя по обшарпанному фасаду, злостными неплательщиками.

Alighting at Red Gates, he found the right house from the address Ostap had written down, and began walking up and down outside. He could not bring himself to go in. It was an old, dirty Moscow hotel, which had been converted into a housing co-operative, and was resided in, to judge from the shabby frontage, by tenants who persistently avoided their payments.

Ипполит Матвеевич долго стоял против подъезда, подходил к нему, затвердил наизусть рукописное объявление с угрозами по адресу нерадивых жильцов я, ничего не надумав, поднялся на второй этаж. В коридор выходили отдельные комнаты. Медленно, словно бы он подходил к классной доске, чтобы доказать не выученную им теорему, Ипполит Матвеевич приблизился к комнате № 41. На дверях висела на одной кнопке, головой вниз, визитная карточка:

For a long time Ippolit Matveyevich remained by the entrance, continually approaching and reading the handwritten notice threatening neglectful tenants until he knew it by heart; then, finally, still unable to think of anything, he went up the stairs to the second floor. There were several doors along the corridor. Slowly, as though going up to the blackboard at school to prove a theorem he had not properly learned, Ippolit Matveyevich approached Room 41. A visiting card was pinned upside-down to the door by one drawing-pin.

Авессалом Владимирович ИЗНУРЕНКОВ

Absalom Vladimirovich IZNURENKOV

В полном затмении, Ипполит Матвеевич забыл постучать, открыл дверь, сделал три лунатических шага и очутился посреди комнаты.

In a complete daze, Ippolit Matveyevich forgot to knock. He opened the door, took three zombie-like steps forward and found himself in the middle of the room.

— Простите, — сказал он придушенным голосом, — могу я видеть товарища Изнуренкова?

"Excuse me," he said in a strangled voice, "can I see Comrade Iznurenkov?"

Авессалом Владимирович не отвечал. Воробьянинов поднял голову и только теперь увидел, что в комнате никого нет. По внешнему ее виду никак нельзя было определить наклонностей ее хозяина. Ясно было лишь то, что он холост и прислуги у него нет. На подоконнике лежала бумажка с колбасными шкурками. Тахта у стены была завалена газетами. На маленькой полочке стояло несколько пыльных книг. Со стен глядели цветные фотографии котов, котиков и кошечек. Посредине комнаты, рядом с грязными, повалившимися набок ботинками, стоял ореховый стул. На всех предметах меблировки, а в том числе и на стуле из старгородского особняка, болтались малиновые сургучные печати. Но Ипполит Матвеевич не обратил на это внимания. Он сразу же забыл об Уголовном кодексе, о наставлениях Остапа и подскочил к стулу.

Absalom Vladimirovich did not reply. Vorobyaninov raised his head and saw there was no one in the room. It was not possible to guess the proclivities of the occupant from the outward appearance of the room. The only thing that was clear was that he was a bachelor and had no domestic help. On the window-sill lay a piece of paper containing bits of sausage skin. The low divan by the wall was piled with newspapers. There were a few dusty books on the small bookshelf. Photographs of tomcats, little cats, and female cats looked down from the walls. In the middle of the room, next to a pair of dirty shoes which had toppled over sideways, was a walnut chair. Crimson wax seals dangled from all the pieces of furniture, including the chair from the Stargorod mansion. Ippolit Matveyevich paid no attention to this. He immediately forgot about the criminal code and Ostap's admonition, and ran towards the chair.

В это время газеты на тахте зашевелились. Ипполит Матвеевич испугался. Газеты поползли и свалились на пол. Из-под них вышел спокойный котик. Он равнодушно посмотрел на Ипполита Матвеевича и стал умываться, захватывая лапкой ухо, щечку и ус.

At this moment the papers on the divan began to stir. Ippolit Matveyevich started back in fright. The papers moved a little way and fell on to the floor; from beneath them emerged a small, placid tomcat. It looked uninterestedly at Ippolit Matveyevich and began to wash itself, catching at its ear, face and whiskers with its paw.

— Фу! — сказал Ипполит Матвеевич. И потащил стул к двери. Дверь раскрылась сама. На пороге появился хозяин комнаты — блеющий незнакомец. Он был в пальто, из-под которого виднелись лиловые кальсоны. В руке он держал брюки.

"Bah!" said Ippolit Matveyevich and dragged the chair towards the door. The door opened for him and there on the threshold stood the occupant of the room, the stranger with the bleat. He was wearing a coat under which could be seen a pair of lilac underpants. He was carrying his trousers in Ms hand.

Об Авессаломе Владимировиче Изнуренкове можно было сказать, что другого такого человека нет во всей республике. Республика ценила его по заслугам. Он приносил ей большую пользу. И за всем тем он оставался неизвестным, хотя в своем искусстве он был таким же мастером, как Шаляпин — в пении, Горький — в литературе, Капабланка — в шахматах, Мельников — в беге на коньках и самый носатый, самый коричневый ассириец, занимающий лучшее место на углу Тверской и Камергерского, — в чистке сапог желтым кремом.

It could be said that there was no one like Absalom Vladimirovich Iznurenkov in the whole Republic. The Republic valued his services. He was of great use to it. But, for all that, he remained unknown, though he was just as skilled in his art as Chaliapin was in singing, Gorky in writing, Capablanca in chess, Melnikov in ice-skating, and that very large-nosed and brown Assyrian occupying the best place on the corner of Tverskaya and Kamerger streets was in cleaning black boots with brown polish.

Шаляпин пел. Горький писал большой роман, Капабланка готовился к матчу с Алехиным. Мельников рвал рекорды. Ассириец доводил штиблеты граждан до солнечного блеска. Авессалом Изнуренков — острил.

Chaliapin sang. Gorky wrote great novels. Capablanca prepared for his match against Alekhine. Melnikov broke records. The Assyrian made citizens' shoes shine like mirrors. Absalom Iznurenkov made jokes.

Он никогда не острил бесцельно, ради красного словца. Он делал это по заданиям юмористических журналов. На своих плечах он выносил ответственнейшие кампании, снабжал темами для рисунков и фельетонов большинство московских сатирических журналов.

He never made them without reason, just for the effect. He made them to order for humorous journals. On his shoulders he bore the responsibility for highly important campaigns, and supplied most of the Moscow satirical journals with subjects for cartoons and humorous anecdotes.

Великие люди острят два раза в жизни. Эти остроты увеличивают их славу и попадают в историю. Изнуренков выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц, которые с улыбкой повторялись всеми, и все же оставался в неизвестности. Если остротой Изнуренкова подписывался рисунок, то слава доставалась художнику. Имя художника помещали над рисунком. Имени Изнуренкова не было.

Great men make jokes twice in their lifetime. The jokes boost their fame and go down in history. Iznurenkov produced no less than sixty first-rate jokes a month, which everyone retold with a smile, but he nonetheless remained in obscurity. Whenever one of Iznurenkov's witticisms was used as a caption for a cartoon, the glory went to the artist. The artist's name was placed above the cartoon. Iznurenkov's name did not appear.

— Это ужасно! — кричал он. — Невозможно подписаться. Под чем я подпишусь? Под двумя строчками?

"It's terrible," he used to cry. "It's impossible for me to sign my name. What am I supposed to sign? Two lines?"

И он продолжал жарко бороться с врагами общества: плохими кооператорами, растратчиками, Чемберленом, бюрократами. Он уязвлял своими остротами подхалимов, управдомов, частников, завов, хулиганов, граждан, не желавших снижать цены, и хозяйственников, отлынивающих от режима экономии.

And he continued with his virulent campaign against the enemies of society-dishonest members of co-operatives, embezzlers, Chamberlain and bureaucrats. He aimed his sting at bootlickers, apartment-block superintendents, owners of private property, hooligans, citizens reluctant to lower their prices, and industrial executives who tried to avoid economy drives.

После выхода журналов в свет остроты произносились с цирковой арены, перепечатывались вечерними газетами без указания источника и преподносились публике с эстрады «авторами-куплетистами».

As soon as the journals came out, the jokes were repeated in the circus arena, reprinted in the evening press without reference to the source, and offered to audiences from the variety stage by "entertainers writing their own words and music".

Изнуренков умудрялся острить в тех областях, где, казалось, уже ничего смешного нельзя было сказать. Из такой чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора. Гейне опустил бы руки, если бы ему предложили сказать что-нибудь смешное и вместе с тем общественно полезное по поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Марк Твен убежал бы от такой темы. Но Изнуренков оставался на своем посту.
Он бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков и блея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок и приделан заголовок.

Iznurenkov managed to be funny about fields of activity in which you would not have thought it was possible to say anything humorous at all. From the arid desert of excessive increases in the cost of production Iznurenkov managed to extract a hundred or so masterpieces of wit. Heine would have given up in despair had he been asked to say something funny and at the same time socially useful about the unfair tariff rates on slow-delivery goods consignments; Mark Twain would have fled from the subject, but Iznurenkov remained at his post. He chased from one editorial office to another, bumping into ash-tray stands and bleating. In ten minutes the subject had been worked out, the cartoon devised, and the caption added.

Увидев в своей комнате человека, уносящего опечатанный стул, Авессалом Владимирович взмахнул только что выглаженными у портного брюками, подпрыгнул и заклекотал:
— Вы с ума сошли! Я протестую! Вы не имеете права! Есть же, наконец, закон! Хотя дуракам он и не писан, но вам, может быть, понаслышке известно, что мебель может стоять еще две недели!.. Я пожалуюсь прокурору!.. Я уплачу, наконец!

When he saw a man in his room just about to remove the chair with the seal, Absalom Iznurenkov waved his trousers, which had just been pressed at the tailor's, gave a jump, and screeched: "That's ridiculous! I protest! You have no right. There's a law, after all. It's not intended for fools, but you may have heard the furniture can stay another two weeks! I shall complain to the Public Prosecutor. After all, I'm going to pay!"

Ипполит Матвеевич стоял на месте, а Изнуренков сбросил пальто и, не отходя от двери, натянул брюки ка свои полные, как у Чичикова, ноги. Изнуренков был толстоват, но лицо имел худое.

Ippolit Matveyevich stood motionless, while Iznurenkov threw off his coat and, without moving away from the door, pulled on the trousers over his fat, Chichickovian legs. Iznurenkov was portly, but his face was thin.

Воробьянинов не сомневался, что его сейчас схватят и потащат в милицию. Поэтому он был крайне удивлен, когда хозяин комнаты, справившись со своим туалетом, неожиданно успокоился.

Vorobyaninov had no doubt in his mind that he was about to be seized and hauled off to the police. He was therefore very surprised when the occupant of the room, having adjusted his dress, suddenly became calmer.

— Поймите же, — заговорил хозяин примирительным тоном, — ведь я не могу на это согласиться.

"You must understand," he said in a tone of conciliation, "I cannot agree to it."

Ипполит Матвеевич на месте Изнуренкова тоже в конце концов не мог бы согласиться, чтобы у него среди бела дня крали стулья. Но он не знал, что сказать, и поэтому молчал.

Had he been in Iznurenkov's shoes, Ippolit Matveyevich would certainly not have agreed to his chairs being stolen in broad daylight either. But he did not know what to say, so he kept silent.

— Это не я виноват. Виноват сам Музпред. Да, я сознаюсь. Я не платил за прокатное пианино восемь месяцев, но ведь я его не продал, хотя сделать это имел полную возможность. Я поступил честно, а они по-жульнически. Забрали инструмент, да еще подали в суд и описали мебель. У меня ничего нельзя описать. Эта мебель — орудие производства. И стул — тоже орудие производства!

"It's not my fault. It's the fault of the musicians' organization. Yes, I admit I didn't pay for the hired piano for eight months. But at least I didn't sell it, although there was plenty of opportunity. I was honest, but they behaved like crooks. They took away the piano, and then went to court about it and had an inventory of my furniture made. There's nothing to put on the inventory. All this furniture constitutes work tools. The chair is a work tool as well."

Ипполит Матвеевич начал кое-что соображать.

Ippolit Matveyevich was beginning to see the light.

— Отпустите стул! — завизжал вдруг Авессалом Владимирович. — Слышите? Вы! Бюрократ!

"Put that chair down!" screeched Iznurenkov suddenly. "Do you hear, you bureaucrat?"

Ипполит Матвеевич покорно отпустил стул и пролепетал:

 Ippolit Matveyevich obediently put down the chair and mumbled:

— Простите, недоразумение, служба такая.

"I'm sorry, there's been a misunderstanding. It often happens in this kind of work!"

Тут Изнуренков страшно развеселился. Он забегал по комнате и запеЛ: «А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда». Он не знал, что делать со своими руками. Они у него летали. Он начал завязывать галстук и, не довязав, бросил. Потом схватил газету и, ничего в ней не прочитав, кинул на пол.

At this Iznurenkov brightened up tremendously. He began running about the room singing: "And in the morning she smiled again before her window." He did not know what to do with his hands. They flew all over the place. He started tying his tie, then left off without finishing. He took up a newspaper, then threw it on the floor without reading anything.

— Так вы не возьмете сегодня мебель?.. Хорошо!.. Ах! Ах!

"So you aren't going to take away the furniture today?...' Good...Ah! Ah!"

Ипполит Матвеевич, пользуясь благоприятно сложившимися обстоятельствами, двинулся к двери.

Taking advantage of this favourable turn of events, Ippolit Matveyevich moved towards the door.

— Подождите, — крикнул вдруг Изнуренков. — Вы когда-нибудь видели такого кота? Скажите, он, в самом деле, пушист до чрезвычайности?

"Wait!" called Iznurenkov suddenly. "Have you ever seen such a cat? Tell me, isn't it really extraordinarily fluffy?"

Котик очутился в дрожащих руках Ипполита Матвеевича.

Ippolit Matveyevich found the cat in his trembling hands.

— Высокий класс!.. — бормотал Авессалом Владимирович, не зная, что делать с излишком своей энергии. — Ax!..Ax!..

"First-rate," babbled Absalom Vladimirovich, not knowing what to do with this excess of energy. "Ah! Ah!"

Он кинулся к окну, всплеснул руками и стал часто и мелко кланяться двум девушкам, глядевшим на него из окна противоположного дома. Он топтался на месте и расточал томные ахи:

He rushed to the window, clapped his hands, and began making slight but frequent bows to two girls who were watching him from a window of the house opposite. He stamped his feet and gave sighs of longing.

— Девушки из предместий! Лучший плод!.. Высокий класс!.. Ах!.. «А поутру она вновь улыбалась перед окошком своим, как всегда…»

"Girls from the suburbs! The finest fruit! ... First-rate! ... Ah! ...And in the morning she smiled again before her window'."

— Так я пойду, гражданин, — глупо сказал директор концессии.

"I'm leaving now, Citizen," said Ippolit Matveyevich stupidly.

— Подождите, подождите! — заволновался вдруг Изнуренков. — Одну минуточку!., Ах!.. А котик? Правда, он пушист до чрезвычайности?.. Подождите!.. Я сейчас!..

"Wait, wait!" Iznurenkov suddenly became excited. "Just one moment! Ah! Ah! The cat ... Isn't it extraordinarily fluffy? Wait... I'll be with you in a moment."

Он смущенно порылся во всех карманах, убежал, вернулся, ахнул, выглянул из окна, снова убежал и снова вернулся.

He dug into all his pockets with embarrassment, ran to the side, came back, looked out of the window, ran aside, and again returned.

— Простите, душечка, — сказал он Воробьянинову, который в продолжение всех этих манипуляций стоял, сложив руки по-солдатски. С этими словами он дал предводителю полтинник.

"Forgive me, my dear fellow," he said to Vorobyaninov, who stood with folded arms like a soldier during all these operations. With these words he handed the marshal a half-rouble piece.

— Нет, нет, не отказывайтесь, пожалуйста. Всякий труд должен быть оплачен.

"No, no, please don't refuse. All labour must be rewarded."

— Премного благодарен, — сказал Ипполит Матвеевич, удивляясь своей изворотливости.

"Much obliged," said Ippolit Matveyevich, surprised at his own resourcefulness.

— Спасибо, дорогой, спасибо, душечка!..

"Thank you, dear fellow. Thank you, dear friend."

Идя по коридору, Ипполит Матвеевич слышал доносившиеся из комнаты Изнуренкова блеяние, визг, пение и страстные крики.

As he went down the corridor, Ippolit Matveyevich could hear bleating, screeching, and shouts of delight coming from Iznurenkov's room.

На улице Воробьянинов вспомнил про Остапа и задрожал от страха.

Outside in the street, Vorobyaninov remembered Ostap, and trembled with fear.

Эрнест Павлович Щукин бродил по пустой квартире, любезно уступленной ему на лето приятелем, и решал вопрос: принять ванну или не принимать.

Ernest Pavlovich Shukin was wandering about the empty apartment obligingly loaned to him by a friend for the summer, trying to decide whether or not to have a bath.

Трехкомнатная квартира помещалась под самой крышей девятиэтажного дома. В ней, кроме письменного, стола и воробьяниновского стула, было только трюмо. Солнце отражалось в зеркале и резало глаза. Инженер прилег на письменный стол, но сейчас же вскочил. Все было раскалено.

The three-room apartment was at the very top of a nine-storey building. The only thing in it besides a desk and Vorobyaninov's chair was a pier glass. It reflected the sun and hurt his eyes. The engineer lay down on the desk and immediately jumped up again. It was red-hot.

«Пойду умоюсь», — решил он.

"I'll go and have a wash," he decided.

Он разделся, остыл, посмотрел на себя в зеркало и пошел в ванную комнату. Прохлада охватила его. Он влез в ванну, облил себя водой из голубой эмалированной кружки и щедро намылился. Он весь покрылся хлопьями пены и стал похож на елочного деда.

He undressed, felt cooler, inspected himself in the mirror, and went into the bathroom. A coolness enveloped him. He climbed into the bath, doused himself with water from a blue enamel mug, and soaped himself generously. Covered in lather, he looked like a Christmas-tree decoration.

— Хорошо! — сказал Эрнест Павлович. Все было хорошо. Стало прохладно. Жены не было. Впереди была полная свобода. Инженер присел и отвернул кран, чтобы смыть мыло. Кран захлебнулся и стал медленно говорить что-то неразборчивое. Вода не шла. Эрнест Павлович засунул скользкий мизинец в отверстие крана. Пролилась тонкая струйка, но больше не было ничего. Эрнест Павлович поморщился, вышел из ванны, поочередно поднимая ноги, и пошел к кухонному крану. Но там тоже ничего не удалось выдоить.

"Feels good," said Ernest Pavlovich. Everything was fine. It was cool. His wife was not there. He had complete freedom ahead of him. The engineer knelt down and turned on the tap in order to wash off the soap. The tap gave a gasp and began making slow, undecipherable noises. No water came out. Ernest Pavlovich inserted a slippery little finger into the hole. Out poured a thin stream of water and then nothing more. Ernest Pavlovich frowned, stepped out of the bath, lifting each leg in turn, and went into the kitchen. Nothing was forthcoming from the tap in there, either.

Эрнест Павлович зашлепал в комнаты и остановился перед зеркалом. Пена щипала глаза, спина чесалась, мыльные хлопья падали на паркет. Прислушавшись, не идет ли в ванной вода, Эрнест Павлович решил позвать дворника.

Ernest Pavlovich shuffled through the rooms and stopped in front of the mirror. The soap was stinging his eyes, his back itched, and suds were dripping on to the floor. Listening to make certain there was still no water running in the bath, he decided to call the caretaker.

«Пусть хоть он воды принесет, — решил инженер, протирая глаза и медленно закипая, — а то черт знает что такое».

He can at least bring up some water, thought the engineer, wiping his eyes and slowly getting furious, or else I'm in a mess.

Он выглянул в окно. На самом дне дворовой шахты играли дети.

He looked out of the window. Down below, at the bottom of the well of the building, there were some children playing.

— Дворник! — закричал Эрнест Павлович. — Дворник! Никто не отозвался.

"Caretaker!" shouted Ernest Pavlovich. "Caretaker!" No one answered.

Тогда Эрнест Павлович вспомнил, что дворник живет в парадном, под лестницей. Он вступил на холодные плитки и, придерживая дверь рукой, свесился вниз. На площадке была только одна квартира, и Эрнест Павлович не боялся, что его могут увидеть в странном наряде из мыльных хлопьев.

Then Ernest Pavlovich remembered that the caretaker lived at the front of the building under the stairway. He stepped out on to the cold tiled floor and, keeping the door open with one arm, leaned over the banister. There was only one apartment on that landing, so Ernest Pavlovich was not afraid of being seen in his strange suit of soapsuds.

— Дворник! — крикнул он вниз. Слово грянуло и с шумом покатилось по ступенькам.

"Caretaker!" he shouted downstairs. The word rang out and reverberated noisily down the stairs.

— Гу-гу! — ответила лестница.

"Hoo-hoo!" they echoed.

— Дворник! Дворник!

"Caretaker! Caretaker!"

— Гум-гум! Гум-гум!

"Hum-hum! Hum-hum!"

Тут нетерпеливо перебиравший босыми ногами инженер поскользнулся и, чтобы сохранить равновесие, выпустил из руки дверь. Дверь прищелкнула медным язычком американского замка и затворилась. Стена задрожала. Эрнест Павлович, не поняв еще непоправимости случившегося, потянул дверную ручку. Дверь не подалась.

It was at this point that the engineer, impatiently shifting from one bare foot to the other, suddenly slipped and, to regain his balance, let go of the door. The brass bolt of the Yale lock clicked into place and the door shut fast. The wall shook. Not appreciating the irrevocable nature of what had happened, Ernest Pavlovich pulled at the door handle. The door did not budge.

Инженер ошеломленно подергал ее еще несколько раз и прислушался с бьющимся сердцем. Была сумеречная церковная тишина. Сквозь разноцветные стекла высоченного окна еле пробивался свет. «Положение», — подумал Эрнест Павлович.

In dismay the engineer pulled the handle again several times and listened, his heart beating fast. There was a churchlike evening stillness. A little light still filtered through the multicoloured glass of the high window. A fine thing to happen, thought Shukin.

— Вот сволочь! — сказал он двери. Внизу, как петарды, стали ухать и взрываться человеческие голоса. Потом, как громкоговоритель, залаяла комнатная собачка.
По лестнице толкали вверх детскую колясочку. Эрнест Павлович трусливо заходил по площадке.
— С ума можно сойти!

"You son of a bitch," he said to the door. Downstairs, voices broke through the silence like exploding squibs. Then came the muffled bark of a dog in one of the rooms. Someone was pushing a pram upstairs. Ernest Pavlovich walked timidly up and down the landing. "Enough to drive you crazy!"

Ему показалось, что все это слишком дико, чтобы могло случиться на самом деле. Он снова подошел к двери и прислушался. Он услышал какие-то новые звуки. Сначала ему показалось, что в квартире кто-то ходит.

It all seemed too outrageous to have actually happened. He went up to the door and listened again. Suddenly he heard a different sort of noise. At first he thought it was someone walking about in the apartment.

«Может быть, кто-нибудь пришел с черного хода?» — подумал он, хотя знал, что дверь черного хода закрыта и в квартиру никто не может войти.

Somebody may have got in through the back door, he thought, although he knew that the back door was locked and that no one could have got in.

Однообразный шум продолжался. Инженер задержал дыхание. Тогда он разобрал, что шум этот производит плещущая вода. Она, очевидно, бежала изо всех кранов квартиры. Эрнест Павлович чуть не заревел.

The monotonous sound continued. The engineer held his breath and suddenly realized that the sound was that of running water. It was evidently pouring from all the taps in the apartment. Ernest Pavlovich almost began howling.

Положение было ужасное. В Москве, в центре города, на площадке девятого этажа стоял взрослый усатый человек с высшим образованием, абсолютно голый и покрытый шевелящейся еще мыльной пеной. Идти ему было некуда. Он скорее согласился бы сесть в тюрьму, чем показаться в таком виде. Оставалось одно — пропадать. Пена лопалась и жгла спину. На руках и на лице она уже застыла, стала похожа на паршу и стягивала кожу, как бритвенный камень.

The situation was awful. A full-grown man with a moustache and higher education was standing on a ninth-floor landing in the centre of Moscow, naked except for a covering of bursting soapsuds. There was nowhere he could go. He would rather have gone to jail than show himself in that state. There was only one thing to do-hide. The bubbles were bursting and making his back itch. The lather on his face had already dried; it made him look as though he had the mange and puckered his skin like a hone.

Так прошло полчаса. Инженер терся об известковые стены, стонал и несколько раз безуспешно пытался выломать дверь. Он стал грязным и страшным.

Half an hour passed. The engineer kept rubbing himself against the whitewashed walls and groaning, and made several unsuccessful attempts to break in the door. He became dirty and horrible.

Щукин решил спуститься вниз, к дворнику, чего бы это ему ни стоило.
«Нету другого выхода, кету. Только спрятаться у дворника!»

Shukin decided to go downstairs to the caretaker at any price. There's no other way out. None. The only thing to do is hide 10 the caretaker's room.

Задыхаясь и прикрывшись рукой так, как это делают мужчины, входя в воду, Эрнест Павлович медленно стал красться вдоль перил. Он очутился на площадке между восьмым и девятым этажами.

Breathing heavily and covering himself with his hand as men do when they enter the water, Ernest Pavlovich began creeping downstairs close to the banister. He reached the landing between the eighth and ninth floors.

Его фигура осветилась разноцветными ромбами и квадратами окна. Он стал похож на арлекино, подслушивающего разговор Коломбины с Паяцем. Он уже повернул в новый пролет лестницы, как вдруг дверной замок нижней квартиры выпалил и из квартиры вышла барышня с балетным чемоданчиком. Не успела барышня сделать шагу, как Эрнест Павлович очутился уже на своей площадке. Он почти оглох от страшных ударов сердца.

His body reflected multicoloured rhombuses and squares of light from the window. He looked like Harlequin secretly listening to a conversation between Columbine and Pierrot. He had just turned to go down the next flight when the lock of an apartment door below snapped open and a girl came out carrying a ballet dancer's attache case. Ernest Pavlovich was back on his landing before the girl had taken one step. He was practically deafened by the terrible beating of his heart.

Только через полчаса инженер оправился и смог предпринять новую вылазку. На этот раз он твердо решил стремительно кинуться вниз и, не обращая внимания ни на что, добежать до заветной дворницкой.

It was half an hour before the engineer recovered sufficiently to make another sortie. This time he was fully determined to hurtle down at full speed, ignoring everything, and make it to the promised land of the caretaker's room.

Так он и сделал. Неслышно прыгая через четыре ступеньки и подвывая, член бюро секции инженеров и техников поскакал вниз. На площадке шестого этажа он на секунду остановился. Это его погубило. Снизу кто-то поднимался.

He started off. Silently taking four stairs at a time, the engineer raced downstairs. On the landing of the sixth floor he stopped for a moment. This was his undoing. Someone was coming up.

— Несносный мальчишка! — послышался женский голос, многократно усиленный лестничным репродуктором. — Сколько раз я ему говорила!

"Insufferable brat!" said a woman's voice, amplified many times by the stairway. "How many times do I have to tell him!"

Эрнест Павлович, повинуясь уже не разуму, а инстинкту, как преследуемый собаками кот, взлетел на девятый этаж.

Obeying instinct rather than reason, like a cat pursued by dogs Ernest Pavlovich tore up to the ninth floor again.

Очутившись на сваей, загаженной мокрыми следами площадке, он беззвучно заплакал, дергая себя за волосы и конвульсивно раскачиваясь. Кипящие слезы врезались в мыльную корку и прожгли в ней две волнистые борозды.

Back on his own land, all covered with wet footmarks, he silently burst into tears, tearing his hair and swaying convulsively. The hot tears ran through the coating of soap and formed two wavy furrows.

— Господи! — сказал инженер. — Боже мой! Боже мой!

"Oh, my God!" moaned the engineer. "Oh, Lord. Oh, Lord!"

Жизни не было. А между тем он явственно услышал шум пробежавшего по улице грузовика. Значит, где-то жили!
Он еще несколько раз побуждал себя спуститься вниз, но не смог — нервы сдали. Он попал в склеп.

There was no sign of life. Then he heard the noise of a truck going up the street. So there was life somewhere! Several times more he tried to bring himself to go downstairs, but his nerve gave way each time. He might as well have been in a burial vault.

— Наследили за собой, как свиньи! — услышал он старушечий голос с нижней площадки.

"Someone's left a trail behind him, the pig!" he heard an old woman's voice say from the landing below.

Инженер подбежал к стене и несколько раз боднул ее головой. Самым разумным было бы, конечно, кричать до тех пор, пока кто-нибудь не придет, и потом сдаться пришедшему в плен. Но Эрнест Павлович совершенно потерял способность соображать и, тяжело дыша, вертелся на площадке. Выхода не было.

The engineer ran to the wall and butted it several times with his head. The most sensible thing to do, of course, would have been to keep shouting until someone came, and then put himself at their mercy. But Ernest Pavlovich had completely lost his ability to reason; breathing heavily he wandered round and round the landing.
There was no way out.

ГЛАВА XXIV. КЛУБ АВТОМОБИЛИСТОВ

CHAPTER TWENTY-FOUR. THE AUTOMOBILE CLUB

В редакции большой ежедневной газеты «Станок», помещавшейся на втором этаже Дома народов, спешно пекли материал к сдаче в набор.

In the editorial offices of the large daily newspaper Lathe, located on the second floor of the House of the Peoples, material was hurriedly being got ready for the typesetters.

Выбирались из загона (материал, набранный, но не вошедший в прошлый номер) заметки и статьи, подсчитывалось число занимаемых ими строк, и начиналась ежедневная торговля из-за места.

News items and articles were selected from the reserve (material which had been set up but not included in the previous number) and the number of lines occupied were counted up; then began the daily haggling for space.

Всего газета на своих четырех страницах (полосах) могла вместить 4400 строк. Сюда должно было войти все: телеграммы, статьи, хроника, письма рабкоров, объявления, один стихотворный фельетон и два в прозе, карикатуры, фотографии, специальные отделы: театр, спорт, шахматы, передовая и подпередовая, извещения советских, партийных и профессиональных организаций, печатающийся с продолжением роман, художественные очерки столичной жизни, мелочи под названием «Крупинки», научно-популярные статьи, радио и различный случайный материал. Всего по отделам набиралось материалу тысяч на десять строк. Поэтому распределение места на полосах обычно сопровождалось драматическими сценами.

The newspaper was able to print forty-four hundred lines in all on its four pages. This had to include everything: cables, articles, social events, letters from correspondents, advertisements, one satirical sketch in verse and two in prose, cartoons, photographs, as well as special sections, such as theatre, sports, chess, the editorial, second editorial, reports from Soviet Party and trade-union organizations, serialized novels, features on life in the capital, subsidiary items under the title of "Snippets", popular-science articles, radio programmes, and other odds-and-ends. In all, about ten thousand lines of material from all sections was set up, hence the distribution of space was usually accompanied by dramatic scenes.

Первым к секретарю редакции прибежал заведующий шахматным отделом маэстро Судейкин. Он задал вежливый, но полный горечи вопрос:
— Как? Сегодня не будет шахмат?

The first person to run to the editor was the chess correspondent, Maestro Sudeikin. He posed a polite though bitter question. "What? No chess today?"

— Не вмещаются, — ответил секретарь. — Подвал большой. Триста строк.

"No room," replied the editor. "There's a long special feature. Three hundred lines."

— Не ведь сегодня же суббота. Читатель ждет воскресного отдели. У меня ответы на задачи, у меня прелестный этюд Неунывако, у меня, наконец…

"But today's Saturday. Readers are expecting the Sunday section. I have the answers to problems. I have a splendid study by Neunyvako, and I also have -"

— Хорошо. Сколько вы хотите?

"All right, how much do you want?"

— Не меньше ста пятидесяти.

"Not less than a hundred and fifty."

— Хорошо. Раз есть ответы на задачи, дадим шестьдесят строк.

"All right, if it's answers to problems, we'll give you sixty lines."

Маэстро пытался было вымолить еще строк тридцать, хотя бы на этюд Неунывако (замечательная индийская партия Тартаковер — Боголюбов лежала у него уже больше месяца), но его оттеснили. Пришел репортер Персицкий.

The maestro tried for another thirty so that at least the Neunyvako could go in (the wonderful Tartokover vs. Bogolyubov game had been lying about for a month), but was rebuffed. Persidsky, the reporter, arrived.

— Нужно давать впечатления с пленума? — спросил он очень тихо.

"Do you want some impressions of the Plenum?" he asked softly.

— Конечно! — закричал секретарь. — Ведь позавчера говорили.

"Of course," cried the editor. "It was held the day before yesterday, after all!"

— Пленум есть, — сказал Персицкий еще тише, и две зарисовки, но они не дают мне места.

"I have the Plenum," said Persidsky even more softly, "and two sketches, but they won't give me any room."

— Как не дают? С кем вы говорили? Что они, посходили с ума?

"Why won't they? Who did you talk to? Have they gone crazy?"

Секретарь побежал ругаться. За ним, интригуя на ходу, следовал Персицкий, а еще позади бежал сотрудник из отдела объявлений.

The editor hurried off to have an argument. He was followed by Persidsky, intriguing as he went; behind them both ran a member of the advertisement section.

— У нас секаровская жидкость! — кричал он грустным голосом.

"We have the Sekarov fluid to go in," he cried gloomily.

За ними плелся завхоз, таща с собой купленный для редактора на аукционе мягкий стул.

The office manager trailed along after them, dragging a chair he had bought at an auction for the editor.

— Жидкость во вторник. Сегодня публикуем наши приложения!

"The fluid can go in on Thursday. Today we're printing our supplements!"

— Много вы будете иметь с ваших бесплатных объявлений, а за жидкость уже получены деньги.

"You won't make much from free advertisements, and the fluid has been paid for."

— Хорошо, в ночной редакции выясним. Сдайте объявление Паше. Она сейчас как раз едет в ночную.

"Very well, we'll clear up the matter in the night editor's office. Give the advertisements to Pasha. He's just going over there."

Секретарь сел читать передовую. Его сейчас же оторвали от этого увлекательного занятия. Пришел художник.

The editor sat down to read the editorial. He was immediately interrupted from that entertaining occupation. Next to arrive was the artist.

— Ага, — сказал секретарь, — очень хорошо. Есть тема для карикатуры, в связи с последними телеграммами из Германии.

"Aha!" said the editor, "very good! I have a subject for a cartoon in view of the latest cable from Germany."

— Я думаю так, — проговорил художник: — Стальной Шлем и общее положение Германии…

"What about this?" said the artist. '"The Steel Helmet and the General Situation in Germany'?"

— Хорошо. Так вы как-нибудь скомбинируйте, а потом мне покажите.

"All right, you work something out and then show it to me."

Художник пошел в свой отдел. Он взял квадратик ватманской бумаги и набросал карандашом худого пса. На псиную голову он надел германскую каску с пикой. А затем принялся делать надписи. На туловище животного он написал печатными буквами слово «Германия», на витом хвосте — «Данцигский коридор», на челюсти — «Мечты о реванше», на ошейнике — «План Дауэса» и на высунутом языке — «Штреземан». Перед собакой художник поставил Пуанкаре, державшего в руке кусок мяса. На мясе художник тоже замыслил сделать надпись, но кусок был мал, и надпись не помещалась. Человек, менее сообразительный, чем газетный карикатурист, растерялся бы, но художник, не задумываясь, пририсовал к мясу подобие привязанного к шейке бутылки рецепта и уже на нем написал крохотными буквами: «Французские предложения о гарантиях безопасности». Чтобы Пуанкаре не смешали с каким-либо другим государственным деятелем, художник на животе его написал: «Пуанкаре». Набросок был готов.

The artist went back to his department. He took a square of drawing-paper and made a pencil sketch of an emaciated dog. On the dog's head he drew a German helmet with a spike. Then he turned to the wording. On the animal's body he printed the word 'Germany', then he printed 'Danzig Corridor' on its curly tail, 'Dreams of Revenge' on its jaw, 'Dawes Plan' on its collar, and 'Stresemann' on its protruding tongue. In front of the dog the artist drew a picture of Poincare holding a piece of meat in his hand. He thought of something to write on the piece of meat, but the meat was too small and the word would not fit. Anyone less quick-witted than a cartoonist would have lost his head, but, without a second thought, the artist drew a shape like a label of the kind found on necks of bottles near the piece of meat and wrote 'French Guarantees of Security' in tiny letters inside it. So that Poincare should not be confused with any other French statesman, he wrote the word 'Poincare' on his stomach. The drawing was ready.

На столах художественного отдела лежали иностранные журналы, большие ножницы, баночки с тушью и белилами. На полу валялись обрезки фотографий: чье-то плечо, чьи-то ноги и кусочки пейзажа.

The desks of the art department were covered with foreign magazines, large-size pairs of scissors, bottles of India ink and whiting. Bits of photographs-a shoulder, a pair of legs, and a section of countryside-lay about on the floor.

Человек пять художников скребли фотографии бритвенными ножичками «Жиллет», подсветляя их; придавали снимкам резкость, подкрашивая их тушью и белилами, и ставили на обороте подпись и размер: 3 3/4 квадрата, 2 колонки и так далее — указания, потребные для цинкографии.

There were five artists who scraped the photographs with Gillette razor blades to brighten them up; they also improved the contrast by touching them up with India ink and whiting, and wrote their names and the size (3? squares, 2 columns, and so on) on the reverse side, since these directions are required in zincography.

В комнате редактора сидела иностранная делегация. Редакционный переводчик смотрел в лицо говорящего иностранца и, обращаясь к редактору, говорил:
— Товарищ Арно желает узнать…

There was a foreign delegation sitting in the chief editor's office. The office interpreter looked into the speaker's face and, turning to the chief editor, said: "Comrade Arnaud would like to know ..."

Шел разговор о структуре советской газеты. Пока переводчик объяснял редактору, что желал бы узнать товарищ Арно, сам Арно, в бархатных велосипедных брюках, и все остальные иностранцы с любопытством смотрели на красную ручку с пером № 86, которая была прислонена к углу комнаты. Перо почти касалось потолка, а ручка в своей широкой части была толщиною в туловище среднего человека. Этой ручкой можно было бы писать: перо было самое настоящее, хотя превосходило по величине большую щуку.

They were discussing the running of a Soviet newspaper. While the interpreter was explaining to the chief editor what Comrade Arnaud wanted to know, Arnaud, in velvet plus fours, and all the other foreigners looked curiously at a red pen with a No. 86 nib which was leaning against the wall in the corner. The nib almost touched the ceiling and the holder was as wide as an average man's body at the thickest part. It was quite possible to write with it; the nib was a real one although it was actually bigger than a large pike.

— Ого-го! — смеялись иностранцы. — Колоссаль! Это перо было поднесено редакции съездом рабкоров.

"Hohoho! " laughed the foreigners. "Kolossal! "The pen had been presented to the editorial office by a correspondents' congress.

Редактор, сидя на воробьяниновском стуле, улыбался и, быстро кивая головой тона ручку, то на гостей, весело объяснял.

Sitting on Vorobyaninov's chair, the chief editor smiled and, nodding first towards the pen and then at his guests, happily explained things to them.

Крик в секретариате продолжался. Персицкий принес статью Семашко, и секретарь срочно вычеркивал из макета третьей полосы шахматный отдел. Маэстро Судейкин уже не боролся за прелестный этюд Неунывако. Он тщился сохранить хотя бы решения задач. После борьбы, более напряженной, чем борьба его с Ласкером на сен-себастианском турнире, маэстро отвоевал себе местечко за счет «Суда и быта».

The clamour in the offices continued. Persidsky brought in an article by Semashko and the editor promptly deleted the chess section from the third page. Maestro Sudeikin no longer battled for Neunyvako's wonderful study; he was only concerned about saving the solutions. After a struggle more tense than his match with Lasker at the San Sebastian tournament, he won a place at the expense of Life-and-the-Law.

Семашко послали в набор. Секретарь снова углубился в передовую. Прочесть ее секретарь решил во что бы тони стало, из чисто спортивного интереса.

Semashko was sent to the compositors. The editor buried himself once more in the editorial. He had decided to read it at all costs, just for the sporting interest.

Когда он дошел до места: «…Однако содержание последнего пакта таково, что если Лига наций зарегистрирует его, то придется признать, что…», к нему подошел «Суд и быт», волосатый мужчина. Секретарь продолжал читать, нарочно не глядя в сторону «Суда и быта» и делая в передовой ненужные пометки.

He had just reached the bit that said "... but the contents of the pact are such that, if the League of Nations registers it, we will have to admit that..." when Life-and-the-Law, a hairy man, came up to him. The editor continued reading, avoiding the eyes of Life-and-the-Law, and making unnecessary notes on the editorial.

«Суд и быт» зашел с другой стороны и сказал обидчиво:

Life-and-the-Law went around to the other side of him and said in a hurt voice:

— Я не понимаю.

"I don't understand."

— Ну-ну, — забормотал секретарь, стараясь оттянуть время, — в чем дело?

"Uhunh," said the editor, trying to play for time. "What's the matter?"

— Дело в том, что в среду «Суда и быта» не было, в пятницу «Суда и быта» не было, в четверг поместили из загона только алиментное дело, а в субботу снимают процесс, о котором давно пишут во всех газетах, и только мы…

"The matter is that on Wednesday there was no Life-and-the-Law, on Friday there was no Life-and-the-Law, on Thursday you carried only a case of alimony which you had in reserve, and on Saturday you're leaving out a trial which has been written up for some time in all other papers. It's only us who -"

— Где пишут? — закричал секретарь. — Я не читал.

"Which other papers?" cried the editor. "I haven't seen it."

— Завтра всюду появится, а мы опять опоздаем.

"It will appear again tomorrow and we'll be too late."

— А когда вам поручили чубаровское дело, вы что писали? Строки от вас нельзя было получить. Я знаю. Вы писали о чубаровцах в вечорку.

"But when you were asked to report the Chubarov case, what did you write? It was impossible to get a line out of you. I know. You were reporting the case for an evening paper."

— Откуда вы это знаете?

"How do you know?"

— Знаю. Мне говорили.

"I know. I was told."

— В таком случае я знаю, кто вам говорил. Вам говорил Персицкий, тот Персицкий, который на глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, чтобы давать материал в Ленинград.

"In that case I know who told you. It was Persidsky. The same Persidsky who blatantly uses the editorial-office services to send material to Leningrad."

— Паша! — сказал секретарь тихо. — Позовите Персицкого.

"Pasha," said the editor quietly, "fetch Persidsky."

«Суд и быт» индифферентно сидел на подоконнике.
Позади него виднелся сад, в котором возились птицы и городошники. Тяжбу разбирали долго. Секретарь прекратил ее ловким приемом: выкинул шахматы и вместо них поставил «Суд и быт». Персицкому было сделано предупреждение.

Life-and-the-Law sat indifferently on the window ledge. In the garden behind him birds and young skittle players could be seen busily moving about. They litigated for some time. The editor ended the hearing with a smart move: he deleted the chess and replaced it with Life-and-the-Law. Persidsky was given a warning.

Было самое горячее редакционное время — пять часов.

It was five o'clock, the busiest time for the office.

Над разгоревшимися пишущими машинками курился дымок. Сотрудники диктовали противными от спешки голосами. Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди.

Smoke curled above the over-heated typewriters. The reporters dictated in voices harshened by haste. The senior typist shouted at the rascals who slipped in their material unobserved and out of turn.

По коридору ходил редакционный поэт. Он ухаживал за машинисткой, скромные бедра которой развязывали его поэтические чувства. Он уводил ее в конец коридора и у окна говорил слова любви, на которые девушка отвечала:

Down the corridor came the office poet. He was courting a typist, whose modest hips unleashed his poetic emotions. He used to lead her to the end of the corridor by the window and murmur words of love to her, to which she usually replied:

— У меня сегодня сверхурочная работа, и я очень занята.

"I'm working overtime today and I'm very busy."

Это значило, что она любит другого. Поэт путался под ногами и ко всем знакомым обращался с поразительно однообразной просьбой:
— Дайте десять копеек на трамвай!

That meant she loved another.  The poet got in everyone's way and asked all his friends the same favour with monotonous regularity. "Let me have ten kopeks for the tram."

За этой суммой он забрел в отдел рабкоров. Потолкавшись среди столов, за которыми работали «читчики», и потрогав руками кипы корреспонденций, поэт возобновил свои попытки. Читчики, самые суровые в редакции люди (их сделала такими необходимость прочитывать в день по сто писем, вычерченных руками, знакомыми больше с топором, малярной кистью или тачкой, нежели с письмом), молчали.

He sauntered into the local correspondents' room in search of the sum. Wandering about between the desks at which the readers were working, and fingering the piles of despatches, he renewed his efforts. The readers, the most hardboiled people in the office (they were made that way by the need to read through a hundred letters a day, scrawled by hands which were more used to axes, paint-brushes and wheelbarrows than a pen), were silent.

Поэт побывал в экспедиции и, в конце концов, перекочевал в контору. Но там он не только не получил десяти копеек, а даже подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева: поэту было предложено вступить в кружок автомобилистов. Влюбленную душу поэта заволокло парами бензина. Он сделал два шага в сторону и, взяв третью скорость, скрылся с глаз.

The poet visited the despatch office and finally migrated to the clerical section. But besides not getting the ten kopeks, he was buttonholed by Avdotyev, a member of the Young Communist League, who proposed that the poet should join the Automobile Club. The poet's enamoured soul was enveloped in a cloud of petrol fumes. He took two paces to the side, changed into third gear, and disappeared from sight.

Авдотьев нисколько не был обескуражен. Он верил в торжество автомобильной идеи. В секретариате он повел борьбу тихой сапой. Это и помешало секретарю докончить чтение передовой статьи.

Avdotyev was not a bit discouraged. He believed in the triumph of the car idea. In the editor's room he carried on the struggle, on the sly, which also prevented the editor from finishing the editorial.

— Слушай, Александр Иосифович. Ты подожди, дело серьезное, — сказал Авдотьев, садясь на секретарский стол. — У нас образовался автомобильный клуб. Редакция не даст нам взаймы рублей пятьсот на восемь месяцев?

"Listen, Alexander Josifovich, wait a moment, it's a serious matter," said Avdotyev, sitting down on the editor's desk. "We've formed an automobile club. Would the editorial office give us a loan of five hundred roubles for eight months?"

— Можешь не сомневаться.

"Like hell it would."

— Что? Ты думаешь — мертвое дело?

"Why? Do you think it's a dead duck?"

— Не думаю, а знаю. Сколько же у вас в кружке членов?

"I don't think, I know. How many members are there?"

— Уже очень много.

"A large number already."

Кружок пока что состоял только из одного организатора, но Авдотьев об этом не распространялся.

For the moment the club only consisted of the organizer, but Avdotyev did not enlarge on this.

— За пятьсот рублей мы покупаем на «кладбище» машину. Егоров уже высмотрел. Ремонт, он говорит, будет стоить не больше пятисот. Всего тысяча. Вот я и думаю набрать двадцать человек, по полсотни на каждого. Зато будет замечательно. Научимся управлять машиной. Егоров будет шефом. И через три месяца — к августу — мы все умеем управлять, есть машина, и каждый по очереди едет, куда ему угодно.

"For five hundred roubles we can buy a car at the 'graveyard'. Yegorov has already picked one out there. He says the repairs won't come to more than five hundred. That's a thousand altogether. So I thought of recruiting twenty people, each of whom will give fifty. Anyway, it'll be fun. We'll learn to drive. Yegorov will be the instructor and in three months' time, by August, we'll all be able to drive. We'll have a car and each one in turn can go where he likes."

— А пятьсот рублей на покупку?

"What about the five hundred for the purchase?"

— Даст касса взаимопомощи под проценты. Выплатим. Так что ж, записывать тебя?

"The mutual-assistance fund will provide that on interest. We'll pay it off. So I'll put you down, shall I?"

Но секретарь был уже лысоват, много работал, находился во власти семьи и квартиры, любил полежать после обеда на диване и почитать перед сном «Правду». Он подумал и отказался.
— Ты, — сказал Авдотьев, — старик!

But the editor was rather bald, hard-worked, and enslaved by his family and apartment, liked to have a rest after dinner on the settee, and read Pravda before going to sleep. He thought for a moment and then declined.

Авдотьев подходил к каждому столу и повторял свои зажигательные речи. В стариках, которыми он считал всех сотрудников старше двадцати лет, его слова вызывали сомнительный эффект. Они кисло отбрехивались, напирая на то, что они уже друзья детей и регулярно платят по двадцать копеек в год на благое дело помощи бедным крошкам. Они, собственно говоря, согласились бы вступить в новый клуб, но…

Avdotyev approached each desk in turn and repeated his fiery speech. His words had a dubious effect on the old men, which meant for him anyone above the age of twenty. They snapped at him, excusing themselves by saying they were already friends of children and regularly paid twenty kopeks a year for the benefit of the poor mites. They would like to join, but...

— Что «но»? — кричал Авдотьев. — Если бы автомобиль был сегодня? Да? Если бы вам положить на стол синий шестицилиндровый «паккард» за пятнадцать копеек в год, а бензин и смазочные материалы за счет правительства?!

"But what?" cried Avdotyev. "Supposing we had a car today? Yes, supposing we put down a blue six-cylinder Packard in front of you for fifteen kopeks a year, with petrol and oil paid for by the government?"

— Иди, иди! — говорили старички. — Сейчас последний посыл, мешаешь работать!
Автомобильная идея гасла и начинала чадить. Наконец, нашелся пионер нового предприятия. Персицкий с грохотом отскочил от телефона, выслушал Авдотьева и сказал:
— Ты не так подходишь, дай лист. Начнем сначала.

"Go away," said the old men. "It's the last call, you're preventing us from working." The car idea was fading and beginning to give off fumes when a champion of the new enterprise was finally found. Persidsky jumped back from the telephone with a crash and, having listened to Avdotyev, said: "You're tackling it the wrong way. Give me the sheet. Let's begin at the beginning."

И Персицкий вместе с Авдотьевым начали новый обход.

Accompanied by Avdotyev, Persidsky began a new round.

— Ты, старый матрац, — говорил Персицкий голубоглазому юноше, — на это даже денег не нужно давать. У тебя есть заем двадцать седьмого года? На сколько? На пятьдесят? Тем лучше. Ты даешь эти облигации в наш клуб. Из облигаций составляется капитал. К августу мы сможем реализовать все облигации и купить автомобиль.

"You, you old mattress," he said to a blue-eyed boy, "you don't even have to give any money. You have bonds from '27, don't you? For how much? For five hundred? All the better. You hand over the bonds to the club. The capital comes from the bonds. By August we will have cashed all the bonds and bought the car."

— А если моя облигация выиграет? — защищался юноша.

"What happens if my bond wins a prize?" asked the boy defiantly.

— А сколько ты хочешь выиграть?

"How much do you expect to win?"

— Пятьдесят тысяч.

"Fifty thousand."

— На эти пятьдесят тысяч будут куплены автомобили. И если я выиграю — тоже. И если Авдотьев тоже. Словом, чья бы облигация ни выиграла, деньги идут на машины. Теперь ты понял? Чудак! На собственной машине поедешь по Военно-Грузинской дороге! Горы! Дурак!.. А позади тебя на собственных машинах «Суд и быт» катит, хроника, отдел происшествий и эта дамочка, знаешь, которая дает кино… Ну? Ну? Ухаживать будешь!..

"We'll buy cars with the money. And the same thing if I win. And the same if Avdotyev wins. In other words, no matter whose bonds win, the money will be spent on cars. Do you understand now? You crank! You'll drive along the Georgian Military Highway in your own car. Mountains, you idiot! And Life-and-the-Law, social events, accidents, and the young lady -you know, the one who does the films-will all go zooming along behind you in their own cars as well. Well? Well? You'll be courting!"

Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба. Смущало только опасение, что ни одна облигация не выиграет. Но это почему-то казалось маловероятным, и, кроме того, автомобильный клуб ничего не терял: одна машина с «кладбища» была гарантирована на составленный из облигаций капитал.

In the depths of his heart no bond-holder believes in the possibility of a win. At the same time he is jealous of his neighbours' and friends' bonds. He is dead scared that they will win and that he, the eternal loser, will be left out in the cold. Hence the hope of a win on the part of an office colleague drew the bond-holders into the new club. The only disturbing thought was that none of their bonds would win. That seemed rather unlikely, though, and, furthermore, the Automobile Club had nothing to lose, since one car from the graveyard was guaranteed by the capital earned from the bonds.

Двадцать человек набралось за пять минут. Когда дело было увенчано, пришел секретарь, прослышавший о заманчивых перспективах автомобильного клуба.

In five minutes twenty people had been recruited. As soon as it was all over, the editor arrived, having heard about the club's alluring prospects.

— А что, ребятки, — сказал он, — не записаться ли также и мне?

"Well, fellows," he said, "why shouldn't I put my name down on the list?"

— Запишись, старик, отчего же, — ответил Авдотьев, — только не к нам. У нас уже, к сожалению, полный комплект, и прием новых членов прекращен до тысяча девятьсот двадцать девятого года. А запишись ты лучше в друзья детей. Дешево и спокойно. Двадцать копеек в год, и ехать никуда не нужно.

"Why not, old man," replied Avdotyev, "only not on our list. We have a full complement and no new members are being admitted for the next five years. You'd do better to enrol yourself as a friend of children. It's cheap and sure. Twenty kopeks a year and no need to drive anywhere."

Секретарь помялся, вспомнил, что он и впрямь уже староват, вздохнул и пошел дочитывать увлекательную передовую.

The editor looked sheepish, remembered that he was indeed on the old side, sighed, and went back to finish reading the entertaining editorial.

— Скажите, товарищ, — остановил его в коридоре красавец с черкесским лицом, — где здесь редакция газеты «Станок»?

He was stopped in the corridor by a good-looking man with a Circassian face.
"Say, Comrade, where's the editorial office of the Lathe!"

Это был великий комбинатор.

It was the smooth operator.

ГЛАВА XXV. РАЗГОВОР С ГОЛЫМ ИНЖЕНЕРОМ

CHAPTER TWENTY-FIVE. CONVERSATION WITH A NAKED ENGINEER

Появлению Остапа Бендера в редакции предшествовал ряд немаловажных событий.

Ostap's appearance in the editorial offices was preceded by a number of events of some importance.

Не застав Эрнеста Павловича днем (квартира была заперта, и хозяин, вероятно, был на службе), великий комбинатор решил зайти к нему попозже, а пока что расхаживал по городу. Томясь жаждой деятельности, он переходил улицы, останавливался на площадях, делал глазки милиционеру, подсаживал дам в автобусы и вообще имел такой вид, будто бы вся Москва с ее памятниками, трамваями, моссельпромщицами, церковками, вокзалами и афишными тумбами собралась к нему на раут. Он ходил среди гостей, мило беседовал с ними и для каждого находил теплое словечко. Прием такого огромного количества посетителей несколько утомил великого комбинатора. К тому же был уже шестой час, и надо было отправляться к инженеру Щукину.

Not finding Ernest Pavlovich at home (the apartment was locked and the owner probably at work), the smooth operator decided to visit him later on, and in the meantime he wandered about the town. Tortured by a thirst for action, he crossed streets, stopped in squares, made eyes at militiamen, helped ladies into buses, and generally gave the impression by his manner that the whole of Moscow with its monuments, trams, vegetable vendors, churches, stations and hoardings had gathered at his home for a party. He walked among the guests, spoke courteously to them, and found something nice to say to each one. So many guests at one party somewhat tired the smooth operator. Furthermore, it was after six o'clock and time to visit engineer Shukin.

Но судьба судила так, что прежде чем свидеться с Эрнестом Павловичем, Остапу пришлось задержаться часа на два для подписания небольшого протокола. На Театральной площади великий комбинатор попал под лошадь. Совершенно неожиданно на него налетело робкое животное белого цвета и толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было очень жарко. Белая лошадь громко просила извинения. Остап живо поднялся. Его могучее тело не получило никакого повреждения. Тем больше было причин и возможностей для скандала.

But fate had decided that before seeing Ernest Pavlovich, Ostap had to be delayed a couple of hours in order to sign a statement for the militia. On Sverdlov Square the smooth operator was knocked down by a horse. A timid white animal descended on him out of the blue and gave him a shove with its bony chest. Bender fell down, breaking out in a sweat. It was very hot. The white horse loudly apologized and Ostap briskly jumped up. His powerful frame was undamaged. This was all the more reason for a scene.

Гостеприимного и любезного хозяина Москвы нельзя было узнать. Он вразвалку подошел к смущенному старичку извозчику и треснул его кулаком по ватной спине. Старичок терпеливо перенес наказание. Прибежал милиционер.

The hospitable and friendly host of Moscow was unrecognisable. He waddled up to the embarrassed old man driving the cab and punched him in his padded back. The old man took his punishment patiently. A militiaman came running up.

— Требую протокола! — с пафосом закричал Остап. В его голосе послышались металлические нотки человека, оскорбленного в самых святых своих чувствах. И, стоя у стены Малого театра, на том самом месте, где впоследствии будет сооружен памятник великому русскому драматургу Островскому, Остап подписал протокол и дал небольшое интервью набежавшему Персицкому. Персицкий не брезговал черной работой. Он аккуратно записал в блокнот фамилию и имя потерпевшего и помчался далее.

"I insist you report the matter," cried Ostap with emotion.
His voice had the metallic ring of a man whose most sacred feelings had been hurt. And, standing by the wall of the Maly Theatre, on the very spot where there was later to be a statue to the Russian dramatist Ostrovsky, Ostap signed a statement and granted a brief interview to Perdidsky, who had come hurrying over. Persidsky did not shirk his arduous duties. He carefully noted down the victim's name and sped on his way.

Остап горделиво двинулся в путь. Все еще переживая нападение белой лошади и чувствуя запоздалое сожаление, что не успел дать извозчику и по шее, Остап, шагая через две ступеньки, поднялся до седьмого этажа щукинского дома. Здесь на голову ему упала тяжелая капля. Он посмотрел вверх. Прямо в глаза ему хлынул с верхней площадки небольшой водопадик грязной воды.

Ostap majestically set off again. Still feeling the effects of the clash with the white horse, and experiencing a belated regret for not having been able to give the cab-driver a belt on the neck as well, Ostap reached Shukin's house and went up to the seventh floor, taking two stairs at a time. A heavy drop of liquid struck him on the head. He looked up and a thin trickle of dirty water caught him right in the eye.

«За такие штуки надо морду бить», — решил Остап.

 Someone needs his nose punching for tricks like that, decided Ostap.

Он бросился наверх. У двери щукинской квартиры, спиной к нему, сидел голый человек, покрытый белыми лишаями. Он сидел прямо на кафельных плитках, держась за голову и раскачиваясь.

He hurried upward. A naked man covered with white fungus was sitting by the door of Shukin's apartment with his back to the stairs. He was sitting on the tiled floor, holding his head in his hands and rocking from side to side.

Вокруг голого была вода, вылившаяся в щель квартирной двери.

The naked man was surrounded by water oozing from under the apartment door.

— О-о-о, — стонал голый, — о-о-о…

"Oh-oh-oh," groaned the naked man. "Oh-oh-oh."

— Скажите, это вы здесь льете воду? — спросил Остап раздраженно. — Что это за место для купанья? Вы с ума сошли!

"Is it you splashing water about?" asked Ostap irritably. "What a place to take a bath. You must be crazy!"

Голый посмотрел на Остапа и всхлипнул.

The naked man looked at Ostap and burst into tears.

— Слушайте, гражданин, вместо того чтобы плакать, вы, может быть, пошли бы в баню? Посмотрите, на что вы похожи! Прямо какой-то пикадор!

"Listen, citizen, instead of crying, you ought to go to the bathroom. Just look at yourself. You look like a picador."

— Ключ, — замычал инженер.

"The key," moaned the engineer.

— Что ключ? — спросил Остап.

"What key?" asked Ostap.

— От кв-в-варти-ыры.

"Of the ap-ap-apartment."

— Где деньги лежат?

"Where the money is?"

Голый человек икал с поразительной быстротой. Ничто не могло смутить Остапа. Он начинал соображать. И когда, наконец, сообразил, чуть не свалился за перила от хохота, бороться с которым было бы все равно бесполезно.

The naked man was hiccupping at an incredible rate. Nothing could daunt Ostap. He began to see the light. And, finally, when he realized what had happened, he almost fell over the banister with laughter.

— Так вы не можете войти в квартиру? Но это же так просто!

"So you can't get into the apartment. But it's so simple."

Стараясь не запачкаться о голого, Остап подошел к двери, сунул в щель американского замка длинный желтый ноготь большого пальца и осторожно стал поворачивать его справа налево и сверху вниз.

Trying not to dirty himself against the naked engineer, Ostap went up to the door, slid a long yellow fingernail into the Yale lock, and carefully began moving it up and down, and left and right.

Дверь бесшумно отворилась, и голый с радостным воем вбежал в затопленную квартиру.

The door opened noiselessly and the naked man rushed into the flooded apartment with a howl of delight.

Шумели краны. Вода в столовой образовала водоворот. В спальне она стояла спокойным прудом, по которому тихо, лебединым ходом, плыли ночные туфли. Сонной рыбьей стайкой сбились в угол окурки.

The taps were gushing. In the dining-room the water had formed a whirlpool. In the bedroom it had made a calm lake, on which a pair of slippers floated about as serenely as swans. Some cigarette ends had collected together in a corner like a shoal of sleepy fish.

Воробьяниновский стул стоял в столовой, где было наиболее сильное течение воды. Белые бурунчики образовались у всех его четырех ножек. Стул слегка подрагивал и, казалось, собирался немедленно уплыть от своего преследователя. Остап сел на него и поджал ноги. Пришедший в себя Эрнест Павлович, с криками «пардон! пардон!».. закрыл краны, умылся и предстал перед Бендером голый до пояса и в закатанных до колен мокрых брюках.

Vorobyaninov's chair was standing in the dining-room, where the flood of water was greatest. Small white waves lapped against all four legs. The chair was rocking slightly and appeared to be about to float away from its pursuer. Ostap sat down on it and drew up his feet. Ernest Pavlovich, now himself again, turned off all the taps with a cry of "Pardon me!! Pardon me!", rinsed himself, and appeared before Bender stripped to the waist in a pair of wet slacks rolled up to the knee.

— Вы меня просто спасли! — возбужденно кричал он. — Извините, не могу подать вам руки, я весь мокрый. Вы знаете, я чуть с ума не сошел.

"You absolutely saved my life," he exclaimed with feeling. "I apologize for not shaking your hand, but I'm all wet. You know, I almost went crazy."

— К тому, видно, и шло.

"You seemed to be getting on that way."

— Я очутился в ужасном положении.

"I found myself in a horrible situation."

И Эрнест Павлович, переживая вновь страшное происшествие, то омрачаясь, то нервно смеясь, рассказал великому комбинатору подробности постигшего его несчастья.

And Ernest Pavlovich gave the smooth operator full details of the misfortune which had befallen him, first laughing nervously and then becoming more sober as he relived the awful experience.

— Если бы не вы, я бы погиб, — закончил инженер.

"Had you not come, I would have died," he said in conclusion.

— Да, — сказал Остап, — со мной тоже был такой случай. Даже похуже немного.

"Yes," said Ostap, "something similar once happened to me, too. Even a bit worse."

Инженера настолько сейчас интересовало все, что касалось подобных историй, что он даже бросил ведро, которым собирал воду, и стал напряженно слушать.

The engineer was now so interested in anything concerned with such situations that he put down the pail in which he was collecting water, and began listening attentively.

— Совсем так, как с вами, — начал Бендер, — только было это зимой, и не в Москве, а в Миргороде, в один из веселеньких промежутков между Махно и Тютюником в девятнадцатом году. Жил я в семействе одном. Хохлы отчаянные! Типичные собственники: одноэтажный домик и много разного барахла. Надо вам заметить, что насчет канализации и прочих удобств в Миргороде есть только выгребные ямы. Ну, и выскочил я однажды ночью в одном белье прямо на снег: простуды я не боялся — дело минутное. Выскочил и машинально захлопнул за собой дверь. Мороз — градусов двадцать. Я стучу — не открывают. На месте нельзя стоять: замерзнешь! Стучу и бегаю, стучу и бегаюне открывают. И, главное, в доме ни одна сатана не спит. Ночь страшная. Собаки воют. Стреляют где-то. А я бегаю по сугробам в летних кальсонах. Целый час стучал. Чуть не подох. И почему, выдумаете, они не открывали? Имущество прятали, зашивали керенки в подушку. Думали, что с обыском. Я их чуть не поубивал потом.

"It was just like what happened to you," began Bender, "only it was winter, and not in Moscow, but Mirgorod during one of those merry little periods of occupation, between Makhno and Tyunuynik in '19. I was living with a family. Terrible Ukrainians ! Typical property-owners. A one-storey house and loads of different junk. You should note that with regard to sewage and other facilities, they have only cesspools in Mirgorod. Well, one night I nipped out in my underclothes, right into the snow. I wasn't afraid of catching cold-it was only going to take a moment. I nipped out and automatically closed the door behind me. It was about twenty degrees below. I knocked, but got no answer. You can't stand in one spot or you freeze. I knocked, ran about, knocked, and ran around, but there was no answer. And the thing is that not one of those devils was asleep. It was a terrible night; the dogs were howling and there was a sound of shots somewhere nearby. And there's me running about the snowdrifts in my summer shorts. I kept knocking for almost an hour. I was nearly done. And why didn't they open the door- what do you think? They were busy hiding their property and sewing up their money in cushions. They thought it was a police raid. I nearly slaughtered them afterwards."

Инженеру все это было очень близко.

This was all very close to the engineer's heart.

— Да, — сказал Остап, — так это вы инженер Щукин?

"Yes," said Ostap, "so you are engineer Shukin."

— Я. Только уж вы, пожалуйста, никому не говорите, Неудобно, право.

"Yes, but please don't tell anyone about this. It would be awkward."

— О, пожалуйста! Антр-ну, тет-а-тет. В четыре глаза, как говорят французы. А я к вам по делу, товарищ Щукин.

"Oh, sure! Entre nous and tete a tete, as the French say. But I came to see you for a reason, Comrade Shukin."

— Чрезвычайно буду рад вам служить.

"I'll be extremely pleased to help you."

— Гран мерси. Дело пустяковое. Ваша супруга просила меня к вам зайти и взять у вас этот стул. Она говорила, что он ей нужен для пары. А вам она собирается прислать кресло.

"Grand merci!. It's a piddling matter. Your wife asked me to stop by and collect this chair. She said she needed it to make a pair. And she intends sending you instead an armchair."

— Да, пожалуйста! — воскликнул Эрнест Павлович. — Я очень рад. И зачем вам утруждать себя? Я могу сам принести. Сегодня же.

"Certainly," exclaimed Ernest Pavlovich. "Only too happy. But why should you bother yourself? I can take it for you. I can do it today."

— Нет, зачем же! Для меня это — сущие пустяки. Живу я недалеко, для меня это нетрудно.

"No, no. It's no bother at all for me. I live nearby."

Инженер засуетился и проводил великого комбинатора до самой двери, переступить которую он страшился, хотя ключ был уже предусмотрительно положен в карман мокрых штанов.

The engineer fussed about and saw the smooth operator as far as the door, beyond which he was afraid to go, despite the fact that the key had been carefully placed in the pocket of his wet slacks.

Бывшему студенту Иванопуло был подарен еще один стул. Обшивка его была, правда, немного повреждена, но все же это был прекрасный стул и к тому же точь-в-точь как первый.

Former student Ivanopulo was presented with another chair. The upholstery was admittedly somewhat the worse for wear, but it was nevertheless a splendid chair and exactly like the first one.

Остапа не тревожила неудача с этим стулом, четвертым по счету. Он знал все штучки судьбы.

Ostap was not worried by the failure of the chair, the fourth in line. He was familiar with all the tricks of fate.

В стройную систему его умозаключений темной громадой врезывался только стул, уплывший в глубину сварного двора Октябрьского вокзала. Мысли об этом стуле были неприятны и навевали тягостное сомпение.

It was the chair that had vanished into the goods yard of October Station which cut like a huge dark mass through the well-knit pattern of his deductions. His thoughts about that chair were depressing and raised grave doubts.

Великий комбинатор находился в положении рулеточного игрока, ставящего исключительно на номера, одного из той породы людей, которые желают выиграть сразу в тридцать шесть раз больше своей ставки. Положение было даже хуже: концессионеры играли в такую рулетку, где зеро приходилось на одиннадцать номеров из двенадцати. Да и самый двенадцатый номер вышел из поля зрения, находился черт знает где и, возможно, хранил в себе чудесный выигрыш.

The smooth operator was in the position of a roulette player who only bets on numbers; one of that breed of people who want to win thirty-six times their stake all at once. The situation was even worse than that. The concessionaires were playing a kind of roulette in which zero could come up eleven out of twelve times. And, what was more, the twelfth number was out of sight, heaven knows where, and possibly contained a marvellous win.

Цепь этих горестных размышлений была прервана приходом главного директора. Уже один его вид возбудил в Остапе нехорошие чувства.

The chain of distressing thoughts was interrupted by the advent of the director-in-chief. His appearance alone aroused forebodings in Ostap.

— Ого! — сказал технический руководитель. — Я вижу, что вы делаете успехи. Только не шутите со мной. Зачем вы оставили стул за дверью? Чтобы позабавиться надо мной?

"Oho!" said the technical adviser. "I see you're making progress. Only don't joke with me. Why have you left the chair outside? To have a laugh at my expense? "

— Товарищ Бендер, — пробормотал предводитель.

"Comrade Bender," muttered the marshal.

— Ах, зачем вы играете на моих нервах! Несите его сюда скорее, несите! Вы видите, что новый стул, на котором я сижу, увеличил ценность вашего приобретения во много раз.

"Why are you trying to unnerve me? Bring it here at once. Don't you see that the new chair that I am sitting on has made your acquisition many times more valuable? "

Остап склонил голову набок и сощурил глаза.

Ostap leaned his head to one side and squinted.

— Не мучьте дитю, — забасил он, наконец, — где стул? Почему вы его не принесли?

"Don't torment the child," he said at length in his deep voice. "Where's the chair? Why haven't you brought it?"

Сбивчивый доклад Ипполита Матвеевича прерывался криками с места, ироническими аплодисментами и каверзными вопросами. Воробьянинов закончил свой доклад под единодушный смех аудитории.

Ippolit Matveyevich's muddled report was interrupted by shouts from the floor, sarcastic applause and cunning questions. Vorobyaninov concluded his report to the unanimous laughter of his audience.

— А мои инструкции? — спросил Остап грозно. Сколько раз я вам говорил, что красть грешно! Еще тогда, когда вы в Старгороде хотели обокрасть мою жену, мадам Грицацуеву, еще тогда я понял, что у вас мелкоуголовный характер. Самое большое, к чему смогут привести вас эти способности, — это шесть месяцев без строгой изоляции. Для гиганта мысли и отца русской демократии масштаб как будто небольшой, и вот результаты. Стул, который был у вас в руках, выскользнул. Мало того, вы испортили легкое место! Попробуйте нанести туда второй визит. Вам этот Авессалом голову оторвет: Счастье ваше, что вам помог идиотский случай, не то сидели бы вы за решеткой и напрасно ждали бы от меня передачи. Я вам передачу носить не буду, имейте это в виду. Что мне Гекуба? Вы мне в конце концов не мать, не сестра и не любовница.

"What about my instructions?" said Ostap menacingly. "How many times have I told you it's a sin to steal. Even back in Stargorod you wanted to rob my wife, Madame Gritsatsuyev; even then I realized you had the character of a petty criminal. The most this propensity will ever get you is six months inside. For a master-mind, and father of Russian democracy, your scale of operations isn't very grand. And here are the results. The chair has slipped through your fingers. Not only that, you've spoiled an easy job. Just try making another visit there. That Absalom will tear your head off. It's lucky for you that you were helped by that ridiculous fluke, or else you'd have been behind bars, misguidedly waiting for me to bring you things. I shan't bring you anything, so keep that in mind. What's Hecuba to me? After all, you're not my mother, sister, or lover."

Ипполит Матвеевич, сознававший все свое ничтожество, стоял понурясь.

Ippolit Matveyevich stood looking at the ground in acknowledgment of his worthlessness.

— Вот что, дорогуша, я вижу полную бесцельность нашей совместной работы. Во всяком случае работать с таким малокультурным компаньоном, как вы, из сорока процентов представляется мне абсурдным. Воленс-неволенс, но я должен поставить новые условия.

"The point is this, chum. I see the complete uselessness of our working together. At any rate, working with as uncultured a partner as you for forty per cent is absurd. Volens, nevolens, I must state new conditions."

Ипполит Матвеевич задышал. До этих пор он старался не дышать.

Ippolit Matveyevich began breathing. Up to that moment he had been trying not to breathe.

— Да, мой старый друг, вы больны организационным бессилием и бледной немочью. Соответственно этому уменьшаются ваши паи. Честно, хотите — двадцать процентов?

"Yes, my ancient friend, you are suffering from organizational impotence and greensickness. Accordingly, your share is decreased. Honestly, do you want twenty per cent?"

Ипполит Матвеевич решительно замотал головой.

Ippolit Matveyevich shook his head firmly.

— Почему же вы не хотите? Вам мало?

"Why not? Too little for you?"

— М-мало.

"T-too little."

— Но ведь это же тридцать тысяч рублей! Сколько же вы хотите?

"But after all, that's thirty thousand roubles. How much do you want?"

— Согласен на сорок.

"I'll accept forty."

— Грабеж среди бела дня! — сказал Остап, подражая интонациям предводителя во время исторического торга в дворницкой. — Вам мало тридцати тысяч? Вам нужен еще ключ от квартиры?

"Daylight robbery!" cried Ostap, imitating the marshal's intonation during their historic haggling in the caretaker's room. "Is thirty thousand too little for you? You want the key of the apartment as well?"

— Это вам нужен ключ от квартиры, — пролепетал Ипполит Матвеевич.

"It's you who wants the key of the apartment," babbled Ippolit Matveyevich.

— Берите двадцать, пока не поздно, а то я могу раздумать. Пользуйтесь тем, что у меня хорошее настроение.

"Take twenty before it's too late, or I might change my mind. Take advantage of my good mood."

Воробьянинов давно уже потерял тот самодовольный вид, с которым некогда начинал поиски брильянтов.

Vorobyaninov had long since lost the air of smugness with which he had begun the search for the jewels.

Лед, который тронулся еще в дворницкой, лед, гремевший, трескавшийся и ударявшийся о гранит набережной, давно уже измельчал и стаял. Льда уже не было. Была широко разлившаяся вода, которая небрежно несла на себе Ипполита Матвеевича, швыряя его из стороны в сторону, то ударяя его о бревно, то сталкивая его со стульями, то унося от этих стульев. Невыразимую боязнь чувствовал Ипполит Матвеевич. Все пугало его. По реке плыли мусор, нефтяные остатки, пробитые курятники, дохлая рыба, чья-то ужасная шляпа. Может быть, это была шляпа отца Федора, утиный картузик, сорванный с него ветром в Ростове? Кто знает! Конца пути не было видно. К берегу не прибивало, а плыть против течения бывший предводитель дворянства не имел ни сил, ни желания. Его несло в открытое море приключений.

The ice that had started moving in the caretaker's room, the ice that had crackled, cracked, and smashed against the granite embankment, had broken up and melted. It was no longer there. Instead there was a wide stretch of rushing water which bore Ippolit Matveyevich along with it, 'buffeting him from side to side, first knocking him against a beam, then tossing him against the chairs, then carrying him away from them. He felt inexpressible fear. Everything frightened him. Along the river floated refuse, patches of oil, broken hen-coops, dead fish, and a ghastly-looking cap. Perhaps it belonged to Father Theodore, a duck-bill cap blown off by the wind in Rostov. Who knows? The end of the path was not in sight. The former marshal of the nobility was not being washed ashore, nor had he the strength or wish to swim against the stream. He was being carried out into the open sea of adventure.

ГЛАВА XXVI. ДВА ВИЗИТА

CHAPTER TWENTY-SIX. TWO VISITS

Подобно распеленатому малютке, который, не останавливаясь ни на секунду, разжимает и сжимает восковые кулачки, двигает ножонками, вертит головой, величиной в крупное антоновское яблоко, одетое в чепчик, и выдувает изо рта пузыри, Авессалом Изнуренков находился в состоянии вечного беспокойства. Он двигал полными ножками, вертел выбритым подбородочком, издавал ахи и производил волосатыми руками такие жесты, будто делал гимнастику на резинках.

Like an unswaddled babe that clenches and unclenches its waxen fists without stopping, moves its legs, waggles its cap-covered head, the size of a large Antonov apple, and blows bubbles, Absalom Vladimirovich Iznurenkov was eternally in a state of unrest. He moved his plump legs, waggled his shaven chin, produced sighing noises, and made gestures with his hairy arms as though doing gymnastics on the end of strings.

Он вел очень хлопотливую жизнь, всюду появлялся и что-то предлагал, несясь по улице, как испуганная курица, быстро говорил вслух, словно высчитывал страховку каменного, крытого железом строения. Сущность его жизни и деятельности заключалась в том, что он органически не мог заняться каким-нибудь делом, предметом или мыслью больше чем на минуту.

He led a very busy life, appeared everywhere, and made suggestions while tearing down the street like a frightened chicken; he talked to himself very rapidly as if working out the premium on a stone, iron-roofed building. The whole secret of his life and activity was that he was organically incapable of concerning himself with any one matter, subject, or thought for longer than a minute.

Если острота не нравилась и не вызывала мгновенного смеха, Изнуренков не убеждал редактора, как другие, что острота хороша и требует для полной оценки лишь небольшого размышления, он сейчас же предлагал новую остроту.

If his joke was not successful and did not cause instant mirth, Iznurenkov, unlike others, did not attempt to persuade the chief editor that the joke was good and required reflection for complete appreciation; he immediately suggested another one.

— Что плохо, то плохо, — говорил он, — конечно. В магазинах Авессалом Владимирович производил такой сумбур, так быстро появлялся и исчезал на глазах пораженных приказчиков, так экспансивно покупал коробку шоколада, что кассирша ожидала получить с него по крайней мере рублей тридцать. Но Изнуренков, пританцовывая у кассы и хватаясь за галстук, как будто его душили, бросал на стеклянную дощечку измятую трехрублевку и, благодарно блея, убегал.

"What's bad is bad," he used to say, "and that's the end of it." When in shops, Iznurenkov caused a commotion by appearing and disappearing so rapidly in front of the sales people, and buying boxes of chocolates so grandly, that the cashier expected to receive at least thirty roubles. But Iznurenkov, dancing up and down by the cash desk and pulling at his tie as though it choked him, would throw down a crumpled three-rouble note on to the glass plate and make off, bleating gracefully.

Если бы этот человек мог остановить себя хоть бы на два часа, произошли бы самые неожиданные события.

If this man had been able to stay still for even as little as two hours, the most unexpected things might have happened.

Может быть, Изнуренков присел бы к столу и написал прекрасную повесть, а может быть, и заявление в кассу взаимопомощи о выдаче безвозвратной ссуды, или новый пункт к закону о пользовании жилплощадью, или книгу «Уменье хорошо одеваться и вести себя в обществе».

He might have sat down at a desk and written a marvellous novel, or perhaps an application to the mutual-assistance fund for a permanent loan, or a new clause in the law on the utilization of housing space, or a book entitled How to Dress Well and Behave in Society.

Но сделать этого он не мог. Бешено работающие ноги уносили его, из двигающихся рук карандаш вылетал, как стрела, мысли прыгали.

But he was unable to do so. His madly working legs carried him off, the pencil flew out of his gesticulating hands, and his thoughts jumped from one thing to another.

Изнуренков бегал по комнате, и печати на мебели тряслись, как серьги у танцующей цыганки. На стуле сидела смешливая девушка из предместья.

Iznurenkov ran about the room, and the seals on the furniture shook like the earrings on a gypsy dancer. A giggling girl from the suburbs sat on the chair.

— Ах, ах, — вскрикивал Авессалом Владимирович, — божественно! «Царица голосом и взором свой пышный оживляет пир…» Ах, ах! Высокий класс!.. Вы — королева Марго.

"Ah! Ah!" cried Absalom Vladimirovich, "divine! Ah! Ah! First rate! You are Queen Margot."

Ничего этого не понимавшая королева из предместья с уважением смеялась.

The queen from the suburbs laughed respectfully, though she understood nothing.

— Ну, ешьте шоколад, ну, я вас прошу!.. Ах, ах!.. Очаровательно!

"Have some chocolate, do! Ah! Ah! Charming."

Он поминутно целовал королеве руки, восторгался ее скромным туалетом, совал ей кота и заискивающе спрашивал:
— Правда, он похож на попугая? Лев! Лев! Настоящий лев! Скажите, он действительно пушист до чрезвычайности?.. А хвост! Хвост! Скажите, это действительно большой хвост? Ах!

He kept kissing her hands, admiring her modest attire, pushing the cat into her lap, and asking, fawningly: "He's just like a parrot, isn't he? A lion. A real lion. Tell me, isn't he extraordinarily fluffy? And his tail. It really is a huge tail, isn't it?"

Потом кот полетел в угол, и Авессалом Владимирович, прижав руки к пухлой молочной груди, стал с кемто раскланиваться в окошко. Вдруг в его бедовой голове щелкнул какой-то клапан, и он начал вызывающе острить по поводу физических и душевных качеств своей гостьи:

The cat then went flying into the corner, and, pressing his hands to his milk-white chest, Absalom Vladimirovich began bowing to someone outside the window. Suddenly a valve popped open in his madcap mind and he began to be witty about his visitor's physical and spiritual attributes.

— Скажите, а это брошка действительно из стекла? Ах! Ах! Какой блеск!.. Вы меня ослепили, честное слово!.. А скажите, Париж действительно большой город? Там действительно Эйфелева башня?.. Ах! Ах!.. Какие руки!.. Какой нос!.. Ах!

"Is that brooch really made of glass? Ah! Ah! What brilliance. Honestly, you dazzle me. And tell me, is Paris really a big city? Is there really an Eiffel Tower there? Ah! What hands! What a nose!"

Он не обнимал девушку. Ему было достаточно говорить комплименты. И он говорил без умолку. Поток их был прерван неожиданным появлением Остапа.

He did not kiss the girl. It was enough for him to pay her compliments. And he talked without end. The flow of compliments was interrupted by the unexpected appearance of Ostap.

Великий комбинатор вертел в руках клочок бумаги и сурово допрашивал:

 The smooth operator fiddled with a piece of paper and asked sternly:

— Изнуренков здесь Живет? Это вы и есть? Авессалом Владимирович тревожно вглядывался в каменное лицо посетителя. В его глазах он старался прочесть, какие именно претензии будут сейчас предъявлены: штраф ли это за разбитое при разговоре в трамвае стекло, повестка ли в нарсуд за неплатеж квартирных денег, иди прием подписки на журнал для слепых.

"Does Iznurenkov live here? Is that you? "
Absalom Vladimirovich peered uneasily into the stranger s stony face. He tried to read in his eyes exactly what demands were forthcoming; whether it was a fine for breaking a tram window during a conversation, a summons for not paying his rent, or a contribution to a magazine for the blind.

— Что же это, товарищ, — жестко сказал Бендер, это совсем не дело — прогонять казенного курьера.

"Come on, Comrade," said Ostap harshly, "that's not the way to do things-kicking out a bailiff."

— Какого курьера? — ужаснулся Изнуренков.

"What bailiff? " Iznurenkov was horrified.

— Сами знаете какого. Сейчас мебель буду вывозить. Попрошу вас, гражданка, очистить стул, — строго проговорил Остап.

"You know very well. I'm now going to remove the furniture. Kindly remove yourself from that chair, citizeness," said Ostap sternly.

Гражданка, над которой только что читали стихи самых лирических поэтов, поднялась с места.

The young citizeness, who only a moment before had been listening to verse by the most lyrical of poets, rose from her seat.

— Нет! Сидите! — закричал Изнуренков, закрывая стул своим телом. — Они не имеют права.

"No, don't move," cried Iznurenkov, sheltering the chair with his body. "They have no right."

— Насчет прав молчали бы, гражданин! Сознательным надо быть. Освободите мебель! Закон надо соблюдать!

"You'd better not talk about rights, citizen. You should be more conscientious. Let go of the furniture! The law must be obeyed."

С этими словами Остап схватил стул и потряс им в воздухе.

With these words, Ostap seized the chair and shook it in the air.

— Вывожу мебель! — решительно заявил Бендер.

"I'm removing the furniture," said Ostap resolutely.

— Нет, не вывозите!

"No, you're not."

— Как не вывожу, — усмехнулся Остап, выходя со стулом в коридор, — когда именно вывожу.

"What do you mean, I'm not, when I am?" Ostap chuckled, carrying the chair into the corridor.

Авессалом поцеловал у королевы руку и, наклонив голову, побежал за строгим судьей. Тот уже спускался по лестнице.

Absalom kissed his lady's hand and, inclining his head, ran after the severe judge. The latter was already on his way downstairs.

— А я вам говорю, что не имеете права. По закону мебель может стоять две недели, а она стояла только три дня! Может быть, я уплачу!

"And I say you have no right. By law the furniture can stay another two weeks, and it's only three days so far. I may pay!"

Изнуренков вился вокруг Остапа, как пчела. Таким манером оба очутились на улице. Авессалом Владимирович бежал за стулом до самого угла. Здесь он увидел воробьев, прыгавших вокруг навозной кучи. Он посмотрел на них просветленными глазами, забормотал, всплеснул руками и, заливаясь смехом, произнес:

Iznurenkov buzzed around Ostap like a bee, and in this manner they reached the street. Absalom Vladimirovich chased the chair right up to the end of the street. There he caught sight of some sparrows hopping about by a pile of manure. He looked at them with twinkling eyes, began muttering to himself, clapped his hands, and, bubbling with laughter, said:

— Высокий класс! Ах! Ах!.. Какой поворот темы?

"First rate! Ah! Ah! What a subject!"

Увлеченный разработкой темы, Изнуренков весело повернул назад и, подскакивая, побежал домой. О стуле он вспомнил только дома, застав девушку из предместья стоящей посреди комнаты. Остап отвез стул на извозчике.

Engrossed in working out the subject, he gaily turned around and rushed home, bouncing as he went. He only remembered the chair when he arrived back and found the girl from the suburbs standing up in the middle of the room. Ostap took the chair away by cab.

— Учитесь, — сказал он Ипполиту Матвеевичу, — стул взят голыми руками. Даром. Вы понимаете?

"Take note," he said to Ippolit Matveyevich, "the chair was obtained with my bare hands. For nothing. Do you understand?"

После вскрытия стула Ипполит Матвеевич загрустил.

When they had opened the chair, Ippolit Matveyevich's spirits were low.

— Шансы все увеличиваются, — сказал Остап, — а денег ни копейки. Скажите, а покойная ваша теща не любила шутить?

"The chances are continually improving," said Ostap, "but we haven't a kopek. Tell me, was your late mother-in-law fond of practical jokes by any chance? "

— А что такое?

"Why?"

— Может быть, никаких брильянтов нет?

"Maybe there aren't any jewels at all."

Ипполит Матвеевич так замахал руками, что на нем поднялся пиджачок.

Ippolit Matveyevich waved his hands about so violently that his jacket rode up.

— В таком случае все прекрасно. Будем надеяться, что достояние Иванопуло увеличится еще только на один стул.

"In that case everything's fine. Let's hope that Ivanopulo's estate need only be increased by one more chair."

— О вас, товарищ Бендер, сегодня в газетах писали, — заискивающе сказал Ипполит Матвеевич. Остап нахмурился.

"There was something in the paper about you today, Comrade Bender," said Ippolit Matveyevich obsequiously. Ostap frowned.

Он не любил, когда пресса поднимала вой вокруг его имени.

He did not like the idea of being front-page news.

— Что вы мелете? В какой газете?

"What are you blathering about? Which newspaper?"

Ипполит Матвеевич с торжеством развернул «Станок».
— Вот здесь. В отделе «Что случилось за день».

Ippolit Matveyevich triumphantly opened the Lathe. "Here it is. In the section 'What Happened Today'."

Остап несколько успокоился, потому что боялся заметок только в разоблачительных отделах: «Наши шпильки» и «Злоупотребителей — под суд».

Ostap became a little calmer; he was only worried about public denouncements in the sections "Our Caustic Comments" and "Take the Malefactors to Court".

Действительно, в отделе «Что случилось за день» нонпарелью было напечатано:

Sure enough, there in nonpareil type in the section "What Happened Today" was the item:

ПОПАЛ ПОД ЛОШАДЬ
Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика № 8974 гр. О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом.

KNOCKED DOWN BY A HORSE
CITIZEN O. BENDER WAS KNOCKED DOWN YESTERDAY ON SVERDLOV SQUARE BY HORSE-CAB NO. 8974. THE VICTIM WAS UNHURT EXCEPT FOR SLIGHT SHOCK.

— Это извозчик отделался легким испугом, а не я, — ворчливо заметил О. Бендер. — Идиоты! Пишут, пишут — и сами не знают, что пишут. Ах! Это — «Станок». Очень, очень приятно. Вы знаете, Воробьянинов, что эту заметку, может быть, писали, сидя на нашем стуле? Забавная история! Великий комбинатор задумался. Повод для визита в редакцию был найден. Осведомившись у секретаря о том, что все комнаты справа и слева во всю длину коридора заняты редакцией, Остап напустил на себя простецкий вид и предпринял обход редакционных помещений: ему нужно было узнать, в какой комнате находится стул.

"It was the cab-driver who suffered slight shock, not me," grumbled O. Bender. "The idiots! They write and write, and don't know what they're writing about. Aha! So that's the Lathe. Very, very pleasant. Do you realize, Vorobyaninov, that this report might have been written by someone sitting on our chair? A fine thing that is!" The smooth operator lapsed into thought. He had found an excuse to visit the newspaper office. Having found out from the editor that all the rooms on both sides of the corridor were occupied by the editorial offices, Ostap assumed a naive air and made a round of the premises. He had to find out which room contained the chair.

Он влез в местком, где уже шло заседание молодых автомобилистов, и так как сразу увидел, что стула там нет, перекочевал в соседнее помещение. В конторе он делал вид, что ожидает резолюции; в отделе рабкоров узнавал, где здесь, согласно объявлению, продается макулатура; в секретариате выспрашивал условия подписки, а в комнате фельетонистов спросил, где принимают объявления об утере документов.

He strode into the union committee room, where a meeting of the young motorists was in progress, but saw at once there was no chair there and moved on to the next room. In the clerical office he pretended to be waiting for a resolution; in the reporters' room he asked where it was they were selling the wastepaper, as advertised; in the editor's office he asked about subscriptions, and in the humorous-sketch section he wanted to know where they accepted notices concerning lost documents.

Таким образом он добрался до комнаты редактора, который, сидя на концессионном стуле, трубил в телефонную трубку.

By this method he eventually arrived at the chief editor's office, where the chief editor was sitting on the concessionaires' chair bawling into a telephone.

Остапу нужно было время, чтобы внимательно изучить местность.

Ostap needed time to reconnoitre the terrain.

— Тут, товарищ редактор, на меня помещена форменная клевета, — сказал Бендер.

"Comrade editor, you have published a downright libellous statement about me."

— Какая клевета? — спросил редактор. Остап долго разворачивал экземпляр «Станка». Оглянувшись на дверь, он увидел на ней американский замок. Если вырезать кусочек стекла в двери, то легко можно было бы просунуть руки и открыть замок изнутри.

"What libellous statement?"
Taking his time, Ostap unfolded a copy of the Lathe. Glancing round at the door, he saw it had a Yale lock. By removing a small piece of glass in the door it would be possible to slip a hand through and unlock it from the inside.

Редактор прочел указанную Остапом заметку.

The chief editor read the item which Ostap pointed out to him.

— В чем же вы, товарищ, видите клевету?

"Where do you see a libellous statement there?"

— Как же! А вот это: Пострадавший отделался легким испугом.

"Of course, this bit: The victim was unhurt except for slight shock.'"

— Не понимаю.

"I don't understand."

Остап ласково посмотрел на редактора и на стул.

Ostap looked tenderly at the chief editor and the chair.

— Стану я пугаться какого-то там извозчика! Опозорили перед всем миром — опровержение нужно.

"Am I likely to be shocked by some cab-driver? You have disgraced me in the eyes of the world. You must publish an apology."

— Вот что, гражданин, — сказал редактор, — никто вас не позорил, и по таким пустяковым вопросам мы опровержений не даем.

"Listen, citizen," said the chief editor, "no one has disgraced you. And we don't publish apologies for such minor points."

— Ну, все равно, я так этого дела не оставлю, — говорил Остап, покидая кабинет. Он уже увидел все, что ему было нужно.

"Well, I shall not let the matter rest, at any rate," replied Ostap as he left the room.
He had seen all he wanted.

ГЛАВА XXVII. ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ ДОПРОВСКАЯ КОРЗИНКА

CHAPTER TWENTY-SEVEN
THE MARVELLOUS PRISON BASKET

Старгородское отделение эфемерного «Меча и орала» вместе с молодцами из «Быстроупака» выстроилось в длиннейшую очередь у мучного лабаза «Хлебопродукта». Прохожие останавливались.

The Stargorod branch of the ephemeral Sword and Ploughshare and the young toughs from Fastpack formed a queue outside the Grainproducts meal shop. Passers-by kept stopping.

— Куда очередь стоит? — спрашивали граждане. В нудной очереди, стоящей у магазина, всегда есть один человек, словоохотливость которого тем больше, чем дальше он стоит от магазинных дверей. А дальше всех стоял Полесов.

"What's the queue for?" asked the citizens.
In a tiresome queue outside a shop there is always one person whose readiness to chatter increases with his distance from the shop doorway. And furthest of all stood Polesov.

— Дожили, — говорил брандмейстер, — скоро все на жмых перейдем. В девятнадцатом году и то лучше было. Муки в городе на четыре дня.

"Things have reached a pretty pitch," said the fire chief. "We'll soon be eating oilcake. Even 1919 was better than this. There's only enough flour in the town for four days."

Граждане недоверчиво подкручивали усы, вступали с Полосовым в спор и ссылались на «Старгородскую правду».

The citizens twirled their moustaches disbelievingly and argued with Polesov, quoting the Stargorod Truth.

Доказав Полесову, как дважды два — четыре, что муки в городе сколько угодно и что нечего устраивать панику, граждане бежали домой, брали все наличные деньги и, присоединялись к мучной очереди.

Having proved to him as easily as pie that there was as much flour available as they required and that there was no need to panic, the citizens ran home, collected all their ready cash, and joined the flour queue.

Молодцы из «Быстроупака», закупив всю муку в лабазе, перешли на бакалею и образовали чайно-сахарную очередь.

When they had bought up all the flour in the shop, the toughs from Fastpack switched to groceries and formed a queue for tea and sugar.

В три дня Старгород был охвачен продовольственным и товарным кризисом. Представители кооперации и госторговли предложили, до прибытия находящегося в пути продовольствия, ограничить отпуск товаров в одни руки по фунту сахара и по пять фунтов муки. На другой день было изобретено противоядие. Первым в очереди за сахаром стоял Альхен. За ним — его жена Сашхен, Паша Эмильевич, четыре Яковлевича и все пятнадцать призреваемых старушек в туальденоровых нарядах. Выкачав из магазина Старгико полпуда сахару, Альхен увел свою очередь в другой кооператив, кляня по дороге Пашу Эмильевича, который успел слопать отпущенный на его долю фунт сахарного песку. Паша сыпал сахар горкой на ладонь и отправлял в свою широкую пасть. Альхен хлопотал целый день. Во избежание усушки и раструски он изъял Пашу Эмильевича из очереди и приспособил его для перетаскивания скупленного на привозной рынок. Там Альхен застенчиво перепродавал в частные лавочки добытые сахар, муку, чай и маркизет.

In three days Stargorod was in the grip of an acute food and commodity shortage. Representatives from the co-operatives and state-owned trading organizations proposed that until the arrival of food supplies, already on their way, the sale of comestibles should be restricted to a pound of sugar and five pounds of flour a head. The next day an antidote to this was found. At the head of the sugar queue stood Alchen. Behind him was his wife, Sashchen, Pasha Emilevich, four Yakovleviches and all fifteen old-women pensioners in their woollen dresses. As soon as he had bled the shop of twenty-two pounds of sugar, Alchen led his queue across to the other co-operatives, cursing Pasha Emilevich as he went for gobbling up his ration of one pound of granulated sugar. Pasha was pouring the sugar into his palm and transferring it to his enormous mouth. Alchen fussed about all day. To avoid such unforeseen losses, he took Pasha from the queue and put him on to carrying the goods purchased to the local market. There Alchen slyly sold the booty of sugar, tea and marquisette to the privately-owned stalls.

Полесов стоял в очередях главным образом из принципа. Денег у него не было, и купить он все равно ничего не мог. Он кочевал из очереди в очередь, прислушивался к разговорам, делал едкие замечания, многозначительно задирал брови и пророчествовал. Следствием его недомолвок было то, что город наполнили слухи о приезде какой-то с Мечи и Урала подпольной организации.

Polesov stood in the queue chiefly for reasons of principle. He had no money, so he could not buy anything. He wandered from queue to queue, listening to the conversations, made nasty remarks, raised his eyebrows knowingly, and complained about conditions. The result of his insinuations was that rumours began to go around that some sort of underground organization had arrived with a supply of swords and ploughshares.

Губернатор Дядьев заработал в один день десять тысяч. Сколько заработал председатель биржевого комитета Кислярский, не знала даже его жена.

Governor Dyadyev made ten thousand roubles in one day. What the chairman of the stock-exchange committee made, even his wife did not know.

Мысль о том, что он принадлежит к тайному обществу, не давала Кислярскому покоя. Шедшие по городу слухи испугали его вконец. Проведя бессонную ночь, председатель биржевого комитета решил, что только чистосердечное признание может сократить ему срок пребывания в тюрьме.

The idea that he belonged to a secret society gave Kislarsky no rest. The rumours in the town were the last straw. After a sleepless night, the chairman of the stock-exchange committee made up his mind that the only thing that could shorten ms term of imprisonment was to make a clean breast of it.

— Слушай, Генриетта, — сказал он жене, — пора уже переносить мануфактуру к шурину.

"Listen, Henrietta," he said to his wife, "it's time to transfer the textiles to your brother-in-law."

— А что, разве придут? — спросила Генриетта Кислярская.

"Why, will the secret police really come for you?" asked Henrietta Kislarsky.

— Могут прийти. Раз в стране нет свободы торговля, то должен же я когда-нибудь сесть?

"They might. Since there isn't any freedom of trade in the country, I'll have to go to jail some time or other,"

— Так что, уже приготовить белье? Несчастная моя жизнь! Вечно носить передачу. И почему ты не пойдешь в советские служащие? Ведь шурин состоит членом профсоюза, и — ничего! А этому обязательно нужно быть красным купцом!

"Shall I prepare your underwear? What misery for me to have to keep taking you things. But why don't you become a Soviet employee? After all, my brother-in-law is a trade-union member and he doesn't do too badly."

Генриетта не знала, что судьба возвела ее мужа в председатели биржевого комитета. Поэтому она была спокойна.

Henrietta did not know that fate had promoted her husband to the rank of chairman of the stock-exchange committee. She was therefore calm.

— Может быть, я не приду ночевать, — сказал Кислярский, — тогда ты завтра приходи с передачей. Только, пожалуйста, не приноси вареников. Что мне за удовольствие есть холодные вареники?

"I may not come back tonight," said Kislarsky, "in which case bring me some things tomorrow to the jail. But please don't bring any cream puffs. What kind of fun is it eating cold tarts?"

— Может быть, возьмешь с собой примус?

"Perhaps you ought to take the primus?"

— Так тебе и разрешат держать в камере примус! Дай мне мою корзинку.

"Do you think I would be allowed a primus in my cell? Give me my basket."

У Кислярского была специальная допровская корзина. Сделанная по особому заказу, она была вполне универсальна. В развернутом виде она представляла кровать, в полуразвернутом — столик; кроме того, она заменяла шкаф: в ней были полочки, крючки и ящики. Жена положила в универсальную корзину холодный ужин и свежее белье.

Kislarsky had a special prison basket. Made to order, it was fully adapted for all purposes. When opened out, it acted as a bed, and when half open it could be used as a table. Moreover, it could be substituted for a cupboard; it had shelves, hooks and drawers. His wife put some cold supper and fresh underwear into the all-purpose basket.

— Можешь меня не провожать, — сказал опытный муж. — Если придет Рубенс за деньгами, скажи, что денег нет. До свиданья! Рубенс может подождать.

"You don't need to see me off," said her experienced husband. "If Rubens comes for the money, tell him there isn't any. Goodbye! Rubens can wait."

И Кислярский степенно вышел на улицу, держа за ручку допровскую корзинку.

And Kislarsky walked sedately out into the street, carrying the prison basket by the handle.

— Куда вы, гражданин Кислярский? — окликнул Полесов.

"Where are you going, citizen Kislarsky? " Polesov hailed him.

Он стоял у телеграфного столба и криками подбадривал рабочего связи, который, цепляясь железными когтями за столб, подбирался к изоляторам.

He was standing by a telegraph pole and shouting encouragement to a post-office worker who was clambering up towards the insulators, gripping the pole with iron claws.

— Иду сознаваться, — ответил Кислярский.

"I'm going to confess," answered Kislarsky.

— В чем?

"What about?"

— В мече и орале.

"The Sword and Ploughshare."

Виктор Михайлович лишился языка. А Кислярский, выставив вперед свой яйцевидный животик, опоясанный широким дачным поясом с накладным карманчиком для часов, неторопливо пошел в губпрокуратуру.

Victor Mikhailovich was speechless. Kislarsky sauntered towards the province public prosecutor's office, sticking out his little egg-shaped belly, which was encircled by a wide belt with an outside pocket.

Виктор Михайлович захлопал крыльями и улетел к Дядьеву.

Victor Mikhailovich napped his wings and flew off to see Dyadyev.

— Кислярский-провокатор! — закричал брандмейстер. — Только что пошел доносить. Его еще видно.

"Kislarsky's a stooge," cried Polesov. "He's just gone to squeal on us. He's even still in sight."

— Как? И корзинка при нем? — ужаснулся старгородский губернатор.

"What? And with his basket?" said the horrified governor of Stargorod.

— При нем.

"Yes."

Дядьев поцеловал жену, крикнул, что если придет Рубене, денег ему не давать, и стремглав выбежал на улицу. Виктор Михайлович завертелся, застонал, словно курица, снесшая яйцо, и побежал к Владе с Никешей.

Dyadyev kissed his wife, shouted to her that if Rubens came he was not to get any money, and raced out into the street. Victor Mikhailovich turned a circle, clucked like a hen that had just laid an egg, and rushed to find Nikesha and Vladya.

Между тем гражданин Кислярский, медленно прогуливаясь, приближался к губпрокуратуре. По дороге он встретил Рубенса и долго с ним говорил.
— А как же деньги? — спросил Рубенс.
— За деньгами придете к жене.

In the meantime, Kislarsky sauntered slowly along in the direction of the prosecutor's office. On the way he met Rubens and had a long talk with him. "And what about the money?" asked Rubens. "My wife will give it to you."

— А почему вы с корзинкой? — подозрительно осведомился Рубене.

"And why are you carrying that basket?" Rubens inquired suspiciously.

— Иду в баню.

"I'm going to the steam baths."

— Ну, желаю вам легкого пара. Потом Кислярский зашел в кондитерскую ССПО, бывшую «Бонбон де Варсови», выкушал стакан кофе и съел слоеный пирожок. Пора было идти каяться. Председатель биржевого комитета вступил в приемную губпрокуратуры. Там было пусто. Кислярский подошел к двери, на которой было написано: «Губернский прокурор», и вежливо постучал.
— Можно! — ответил хорошо знакомый Кислярскому голос.

"Well, have a good steam!" Kislarsky then called in at the state-owned sweetshop, formerly the Bonbons de Varsovie, drank a cup of coffee, and ate a piece of layer cake. It was time to repent. The chairman of the stock-exchange committee went into the reception room of the prosecutor's office. It was empty. Kislarsky went up to a door marked "Province Public Prosecutor" and knocked politely. "Come in," said a familiar voice.

Кислярский вошел и в изумлении остановился. Его яйцевидный животик сразу же опал и сморщился, как финик. То, что он увидел, было полной для него неожиданностью.

Kislarsky went inside and halted in amazement. His egg-shaped belly immediately collapsed and wrinkled like a date. What he saw was totally unexpected.

Письменный стол, за которым сидел прокурор, окружали члены могучей организации «Меча и орала». Судя по их жестам и плаксивым голосам, они сознавались во всем.

The desk behind which the prosecutor was sitting was surrounded by members of the powerful Sword and Ploughshare organization. Judging from their gestures and plaintive voices, they had confessed to everything.

— Вот он, — воскликнул Дядьев, — самый главный октябрист!
— Во-первых, — сказал Кислярский, ставя на пол допровскую корзинку и приближаясь к столу, — вопервых, я не октябрист, затем я всегда сочувствовал советской власти, а в-третьих, главный это не я, а товарищ Чарушников, адрес которого…

"Here he is," said Dyadyev, "the ringleader and Octobrist." "First of all," said Kislarsky, putting down the basket on the floor and approaching the desk, "I am not an Octobrist; next, I have always been sympathetic towards the Soviet regime, and third, the ringleader is not me, but Comrade Charushnikov, whose address is-"

— Красноармейская! — закричал Дядьев.
— Номер три! — хором сообщили Владя и Никеша.
— Во двор и налево, — добавил Виктор Михайлович, — я могу показать.

"Red Army Street!" shouted Dyadyev. "Number three!" chorused Nikesha and Vladya. "Inside the yard on the right!" added Polesov. "I can show you."

Через двадцать минут привезли Чарушникова, который прежде всего заявил, что никого из присутствующих в кабинете никогда в жизни не видел. Вслед за этим, не сделав никакого перерыва, Чарушников донес на Елену Станиславовну.

Twenty minutes later they brought in Charushnikov, who promptly denied ever having seen any of the persons present in the room before in his life, and then, without pausing, went on to denounce Elena Stanislavovna.

Только в камере, переменив белье и растянувшись на допровской корзинке, председатель биржевого комитета почувствовал себя легко и спокойно.

It was only when he was in his cell, wearing clean underwear and stretched out on his prison basket, that the chairman of the stock-exchange committee felt happy and at ease.

Мадам Грицацуева-Бендер за время кризиса успела запастись пищевыми продуктами и товарами для своей лавчонки по меньшей мере на четыре месяца. Успокоившись, она снова загрустила о молодом супруге, томящемся на заседаниях Малого Совнаркома. Визит к гадалке не внес успокоения.

During the crisis Madame Gritsatsuyev-Bender managed to stock up with enough provisions and commodities for her shop to last at least four months. Regaining her calm, she began pining once more for her young husband, who was languishing at meetings of the Junior Council of Ministers. A visit to the fortune-teller brought no reassurance.

Елена Станиславовна, встревоженная исчезновением всего старгородского ареопага, метала карты с возмутительной небрежностью. Карты возвещали то конец мира, то прибавку к жалованью, то свидание с мужем в казенном доме в присутствии недоброжелателя — пикового короля.

Alarmed by the disappearance of the Stargorod Areopagus, Elena Stanislavovna dealt the cards with outrageous negligence. The cards first predicted the end of the world, then a meeting with her husband in a government institution in the presence of an enemy-the King of Spades.

Да и самое гадание кончилось как-то странно. Пришли агенты — пиковые короли — и увели прорицательницу в казенный дом, к прокурору.

What is more, the actual fortune-telling ended up rather oddly, too. Police agents arrived (Kings of Spades) and took away the prophetess to a government institution (the public prosecutor's office).

Оставшись наедине с попугаем, вдовица в смятении собралась было уходить, как вдруг попугай ударил клювом в клетку и первый раз в жизни заговорил человечьим голосом.

Left alone with the parrot, the widow was about to leave in confusion when the parrot struck the bars of its cage with its beak and spoke for the first time in its life.

— Дожились! — сказал он сардонически, накрыл голову крылом и выдернул из подмышки перышко.

"The times we live in!" it said sardonically, covering its head with one wing and pulling a feather from underneath.

Мадам Грицацуева-Бендер в страхе кинулась к дверям.

Madame Gritsatsuyev-Bender made for the door in fright.

Вдогонку ей полилась горячая, сбивчивая речь. Древняя птица была так поражена визитом агентов и уводом хозяйки в казенный дом, что начала выкрикивать все знакомые ей слова. Наибольшее место в ее репертуаре занимал Виктор Михайлович Полесов.

A stream of heated, muddled words followed her. The ancient bird was so upset by the visit of the police and the removal of its owner that it began shrieking out all the words it knew. A prominent place in its repertoire was occupied by Victor Polesov.

— При наличии отсутствия, — раздраженно сказала птица.

"Given the absence..." said the parrot testily.

И, повернувшись на жердочке вниз головой, подмигнула глазом застывшей у двери вдове, как бы говоря: «Ну, как вам это понравится, вдовица?»

And, turning upside-down on its perch, it winked at the widow, who had stopped motionless by the door, as much as to say: "Well, how do you like it, widow?"

— Мать моя! — простонала Грицацуева.

"Mother!" gasped Gritsatsuyev.

— В каком полку служили? — спросил попугай голосом Бендера. — Кра-р-р-р-рах… Европа нам поможет.

"Which regiment were you in?" asked the parrot in Bender's voice. "Cr-r-r-rash! Europe will help us."

После бегства вдовы попугай оправил на себе манишку и сказал те слова, которые у него безуспешно пытались вырвать люди в течение тридцати лет:

As soon as the widow had fled, the parrot straightened its shirt front and uttered the words which people had been trying unsuccessfully for years to make it say:

— Попка дурак!

"Pretty Polly!"

Вдова бежала по улице и голосила. А дома ее ждал вертлявый старичок. Это был Варфоломеич.

The widow fled howling down the street. At her house an agile old man was waiting for her. It was Bartholomeich.

— По объявлению, — сказал Варфоломеич, — два часа жду, барышня.

"It's about the advertisement," said Bartholomeich. "I've been here for two hours."

Тяжелое копыто предчувствия ударило Грицацуеву в сердце.

The heavy hoof of presentiment struck the widow a blow in the heart.

— Ох! — запела вдова. — Истомилась душенька!

"Oh," she intoned, "it's been a gruelling experience."

— От вас, кажется, ушел гражданин Бендер? Вы объявление давали?

"Citizen Bender left you, didn't he? It was you who put the advertisement in, wasn't it?"

Вдова упала на мешки с мукой.

The widow sank on to the sacks of flour.

— Какие у вас организмы слабые, — сладко сказал Варфоломеич. — Я бы хотел спервоначалу насчет вознаграждения уяснить себе…

"How weak your constitution is," said Bartholomeich sweetly. "I'd first like to find out about the reward..."

— Ох!.. Все берите! Ничего мне теперь не жалко! — причитала чувствительная вдова.

"Oh, take everything. I need nothing any more..." burbled the sensitive widow.

— Так вот-с. Мне известно пребывание сыночка вашего О. Бендера. Какое вознаграждение будет?

"Right, then. I know the whereabouts of your sonny boy, O. Bender. How much is the reward?"

— Все берите! — повторила вдова.

"Take everything," repeated the widow.

— Двадцать рублей, — сухо сказал Варфоломеич. Вдова поднялась с мешков. Она была замарана мукой. Запорошенные ресницы усиленно моргали.
— Сколько? — переспросила она.

"Twenty roubles," said Bartholomeich dryly. The widow rose from the sacks. She was covered with flour. Her flour-dusted eyelashes flapped frenziedly. "How much?" she asked.

— Пятнадцать рублей, — спустил цену Варфоломеич.
Он чуял, что и три рубля вырвать у несчастной женщины будет трудно.

"Fifteen roubles." Bartholomeich lowered his price. He sensed it would be difficult making the wretched woman cough up as much as three roubles.

Попирая ногами кули, вдова наступала на старичка, призывала в свидетели небесную силу и с ее помощью добилась твердой цены.

Trampling the sacks underfoot, the widow advanced on the old man, called upon the heavenly powers to bear witness, and with their assistance drove a hard bargain.

— Ну что ж, бог с вами, пусть пять рублей будет. Только деньги попрошу вперед. У меня такое правило.

"Well, all right, make it five roubles. Only I want the money in advance, please: it's a rule of mine."

Варфоломеич достал из записной книжечки две газетных вырезки, не выпуская их из рук, стал читать:

Bartholomeich took two newspaper clippings from his notebook, and, without letting go of them, began reading.

— Вот извольте посмотреть по порядку. Вы писали, значит: «Умоляю… ушел из дому товарищ Бендер… зеленый костюм, желтые ботинки, голубой жилет…» Правильно ведь? Это «Старгородская правда», значит. А вот что пишут про сыночка вашего в столичных газетах. Вот… «Попал под лошадь…» Да вы не убивайтесь, мадамочка, дальше слушайте… «Попал под лошадь…» Да жив, жив! Говорю вам, жив. Нешто б я за покойника деньги брал бы? Так вот: «Попал под лошадь. Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика № 8974 гражданин О. Бендер. Пострадавший отделался легким испугом…» Так вот, эти документики я вам предоставляю, а вы мне денежки вперед. У меня уж такое правило.

 "Take a look at these in order. You wrote 'Missing from home... I implore, etc.' That's right, isn't it? That's the Stargorod Truth. And this is what they wrote about your little boy in the Moscow newspapers. Here... 'Knocked down by a horse.' No, don't smile, Madame, just listen... 'Knocked down by a horse.' But alive. Alive, I tell you. Would I ask money for a corpse? So that's it... 'Knocked down by a horse. Citizen O. Bender was knocked down yesterday on Sverdlov Square by horse-cab number 8974. The victim was unhurt except for slight shock.' So I'll give you these documents and you give me the money in advance. It's a rule of mine."

Вдова с плачем отдала деньги. Муж, ее милый муж в желтых ботинках лежал на далекой московской земле, и огнедышащая извозчичья лошадь била копытом по его голубой гарусной груди.

Sobbing, the widow handed over the money. Her husband, her dear husband in yellow boots lay on distant Moscow soil and a cab-horse, breathing flames, was kicking his blue worsted chest.

Чуткая душа Варфоломеича удовлетворилась приличным вознаграждением. Он ушел, объяснив вдове, что дополнительные следы ее мужа безусловно найдутся в редакции газеты «Станок», где уж, конечно, все на свете известно.

Bartholomeich's sensitive nature was satisfied with the adequate reward. He went away, having explained to the widow that further clues to her husband's whereabouts could be found for sure at the offices of the Lathe, where, naturally, everything was known.

ПИСЬМО ОТЦА ФЕДОРА.
писанное в Ростове, в водогрейне «Млечный путь». жене своей в уездный город N

Letter from Father Theodore written in Rostov at the Milky Way hot-water stall to his wife in the regional centre of N.

Милая моя Катя! Новое огорчение постигло меня, но об этом после. Деньги получил вполне своевременно, за что тебя сердечно благодарю. По приезде в Ростов сейчас же побежал по адресу. «Новоросцемент» — весьма большое учреждение, никто там инженера Брунса и не знал. Я уже было совсем отчаялся, но меня надоумили. Идите, говорят, в личный стол. Пошел. «Да, — сказали мне, — служил у нас такой, ответственную работу исполнял, только, говорят, в прошлом году он от нас ушел. Переманили его в Баку, на службу в Азнефть, по делу техники безопасности».

My darling Kate,
A fresh disaster has befallen me, but I'll come to that. I received the money in good time, for which sincere thanks. On arrival in Rostov I went at once to the address. New-Ros-Cement is an enormous establishment; no one there had ever heard of Engineer Bruns. I was about to despair completely when they gave me an idea. Try the personnel office, they said. I did. Yes, they told me, we did have someone of that name; he was doing responsible work, but left us last year to go to Baku to work for As-Oil as an accident-prevention specialist.

Ну, голубушка моя, не так кратко мое путешествие, как мы думали. Ты пишешь, что деньги на исходе. Ничего не поделаешь, Катерина Александровна. Конца ждать недолго. Вооружись терпением и, помолись богу, продай мой диагоналевый студенческий мундир.
И не такие еще придется нести расходы. Будь готова ко всему.

 Well, my dear, my journey will not be as brief as I expected. You write that the money is running out. It can't be helped, Catherine. It won't be long now. Have patience, pray to God, and sell my diagonal-cloth student's uniform. And there'll soon be other expenses to be borne of another nature. Be ready for everything.

Дороговизна в Ростове ужасная. За номер в гостинице уплатил 2 р. 25 к. До Баку денег хватит. Оттуда, в случае удачи, телеграфирую.

The cost of living in Rostov is awful. I paid Rs. 2.25 for a hotel room. I haven't enough to get to Baku. I'll cable you from there if I'm successful.

Погоды здесь жаркие. Пальто ношу на руке. В номере боюсь оставить — того и гляди украдут. Народ здесь бедовый.

The weather here is very hot. I carry my coat around with me. I'm afraid to leave anything in my room-they'd steal it before you had time to turn around. The people here are sharp.

Не нравится мне город Ростов. По количеству народонаселения и по своему географическому положению он значительно уступает Харькову. Но ничего, матушка, бог даст, и в Москву вместе съездим. Посмотришь тогда — совсем западноевропейский город. А потом заживем в Самаре, возле своего заводика.

I don't like Rostov. It is considerably inferior to Kharkov in population and geographical position. But don't worry, Mother. God willing, we'll take a trip to Moscow together. Then you'll see it's a completely West European city. And then we will go to live in Samara near our factory.

Не приехал ли назад Воробьянинов? Где-то он теперь рыщет? Столуется ли еще Евстигнеев? Как моя ряса после чистки? Во всех знакомых поддерживай уверенность, будто я нахожусь у одра тетеньки. Гуленьке напиши то же.

Has Vorobyaninov come back? Where can he be? Is Estigneyev still having meals? How's my cassock since it was cleaned? Make all our friends believe I'm at my aunt's deathbed. Write the same thing to Gulenka.

Да! Совсем было позабыл рассказать тебе про страшный случай, происшедший со мной сегодня.

Yes! I forgot to tell you about a terrible thing that happened to me today.

Любуясь тихим Доном, стоял я у моста и возмечтал о нашем будущем достатке. Тут поднялся ветер и унес в реку картузик брата твоего, булочника. Только я его и видел. Пришлось пойти на новый расход: купить английское кепи за 2 р. 50 к. Брату твоему, булочнику, ничего о случившемся не рассказывай. Убеди его, что я в Воронеже.

I was gazing at the quiet Don, standing by the bridge and thinking about our future possessions. Suddenly a wind came up and blew my cap into the river. It was your brother's, the baker's, I was the only one to see it. I had to make a new outlay and buy an English cap for Rs. 2.50. Don't tell your brother anything about what happened. Tell him I'm in Voronezh.

Плохо вот с бельем приходится. Вечером стираю, а если не высохнет, утром надеваю влажное. При теперешней жаре это даже приятно. Целую тебя и обнимаю. Твой вечно муж Федя.

I'm having trouble with my underwear. I wash it in the evening and if it hasn't dried by the morning, I put it on damp. It's even pleasant in the present heat.
With love and kisses,
Your husband eternally,
Theo.

ГЛАВА XXVIII. КУРОЧКА И ТИХООКЕАНСКИЙ ПЕТУШОК

CHAPTER TWENTY-EIGHT
THE HEN AND THE PACIFIC ROOSTER

Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона.

Persidsky the reporter was busily preparing for the two-hundredth anniversary of the great mathematician Isaac Newton.

В разгар работы вошел Степа из «Науки и жизни». За ним плелась тучная гражданка.

While the work was in full swing, Steve came in from Science and Life. A plump citizeness trailed after him.

— Слушайте, Персицкий, — сказал Степа, — к вам вот гражданка по делу пришла. Идите сюда, гражданка, этот товарищ вам объяснит. Степа, посмеиваясь, убежал.

"Listen, Persidsky," said Steve, "this citizeness has come to see you about something. This way, please, lady. The comrade will explain to you." Chuckling to himself, Steve left.

— Ну? — спросил Персицкий. — Что скажете?

"Well?" asked Persidsky. "What can I do for you?"

Мадам Грицацуева (это была она) возвела на репортера томные глаза и молча протянула ему бумажку.

Madame Gritsatsuyev (it was she) fixed her yearning eyes on the reporter and silently handed him a piece of paper.

— Так, — сказал Персицкий, — …попал под лошадь… отделался легким испугом… В чем же дело?

"So," said Persidsky, "knocked down by a horse... What about it?"

— Адрес, — просительно молвила вдова, — нельзя ли адрес узнать?

"The address," beseeched the widow, "wouldn't it be possible to have the address?"

— Чей адрес?

"Whose address?"

— О. Бендера.

"O. Bender's."

— Откуда же я знаю?

"How should I know it? "

— А вот товарищ говорил, что вы знаете.

"But the comrade said you would."

— Ничего я не знаю. Обратитесь в адресный стол.

"I have no idea of it. Ask the receptionist."

— А может, вы вспомните, товарищ? В желтых ботинках.

"Couldn't you remember, Comrade? He was wearing yellow boots."

— Я сам в желтых ботинках. В Москве еще двести тысяч человек в желтых ботинках ходят. Может быть, вам нужно узнать их адреса? Тогда пожалуйста. Я брошу всякую работу и займусь этим делом. Через полгода вы будете знать все. Я занят, гражданка.

"I'm wearing yellow boots myself. In Moscow there are two hundred thousand people wearing yellow boots. Perhaps you'd like all their addresses? By all means. I'll leave what I'm doing and do it for you. In six months' time you'll know them all. I'm busy, citizeness."

Но вдова, которая почувствовала к Персицкому большое уважение, шла за ним по коридору и, стуча накрахмаленной нижней юбкой, повторяла свои просьбы.

But the widow felt great respect for Persidsky and followed him down the corridor, rustling her starched petticoat and repeating her requests.

«Сволочь Степа, — подумал Персицкий. — Ну, ничего, я на него напущу изобретателя вечного движения, он у меня попрыгает».

That son of a bitch, Steve, thought Persidsky. All right, then, I'll set the inventor of perpetual motion on him. That will make him jump.

— Ну, что я могу сделать? — раздраженно спросил Персицкий, останавливаясь перед вдовой. — Откуда я могу знать адрес гражданина О. Бендера? Что я — лошадь, которая на него наехала? Или извозчик, которого он на моих глазах ударил по спине?..

 "What can I do about it?" said Persidsky irritably, halting in front of the widow. "How do I know the address of Citizen O. Bender? Who am I, the horse that knocked him down? Or the cab-driver he punched in the back-in my presence?"

Вдова отвечала смутным рокотом, в котором можно было разобрать только «товарищ» и «очень вас». Занятия в Доме народов уже кончились. Канцелярия и коридоры опустели. Где-то только дошлепывала страницу пишущая машинка.

The widow answered with a vague rumbling from which it was only possible to decipher the words "Comrade" and "Please".
Activities in the House of the Peoples had already finished. The offices and corridors had emptied. Somewhere a typewriter was polishing off a final page.

— Пардон, мадам, вы видите, что я занят! С этими словами Персицкий скрылся в уборной. Погуляв там десять минут, он весело вышел. Грицацуева терпеливо трясла юбками на углу двух коридоров. При приближении Персицкого она снова заговорила. Репортер осатанел.

"Sorry, madam, can't you see I'm busy?"
With these words Persidsky hid in the lavatory. Ten minutes later he gaily emerged. Widow Gritsatsuyev was patiently rustling her petticoat at the corner of two corridors. As Persidsky approached, she began talking again. The reporter grew furious.

— Вот что, тетка, — сказал он, — так и быть, я вам скажу, где ваш О. Бендер. Идите прямо по коридору, потом поверните направо и идите опять прямо. Там будет дверь. Спросите Черепенникова. Он должен знать.

"All right, auntie," he said, "I'll tell you where your Bender is. Go straight down the corridor, turn right, and then continue straight. You'll see a door. Ask Cherepennikov. He ought to know."

И Персицкий, довольный своей выдумкой, так быстро исчез, что дополнительных сведений крахмальная вдовушка получить не успела.

And, satisfied with his fabrication, Persidsky disappeared so quickly that the starched widow had no time to ask for further information.

Расправив юбки, мадам Грицацуева пошла по коридору.

Straightening her petticoat, Madame Gritsatsuyev went down the corridor.

Коридоры Дома народов были так длинны и узки, что идущие по ним невольно ускоряли ход. По любому прохожему можно было узнать, сколько он прошел. Если он шел чуть убыстренным шагом, это значило, что поход его только начат. Прошедшие два или три коридора развивали среднюю рысь. А иногда можно было увидеть человека, бегущего во весь дух: он находился в стадии пятого коридора. Гражданин же, отмахавший восемь коридоров, легко мог соперничать в быстроте с птицей, беговой лошадью и чемпионом мира — бегуном Нурми.

The corridors of the House of the Peoples were so long and | narrow that people walking down them inevitably quickened their pace. You could tell from anyone who passed how far they had come. If they walked slightly faster than normal, it meant the marathon had only just begun. Those who had already completed two or three corridors developed a fairly fast trot. And from time to time it was possible to see someone running along at full speed; he had reached the five-corridor stage. A citizen who had gone eight corridors could easily compete with a bird, racehorse or Nurmi, the world champion runner.

Повернув направо, мадам Грицацуева побежала. Трещал паркет.

Turning to the right, the widow Gritsatsuyev began running. The floor creaked.

Навстречу ей быстро шел брюнет в голубом жилете и малиновых башмаках. По лицу Остапа было видно, что посещение Дома народов в столь поздний час вызвано чрезвычайными делами концессии. Очевидно, в планы технического руководителя не входила встреча с любимой.

Coming towards her at a rapid pace was a brown-haired man in a light-blue waistcoat and crimson boots. From Ostap's face it was clear his visit to the House of the Peoples at so late an hour I was necessitated by the urgent affairs of the concession. The | technical adviser's plans had evidently not envisaged an encounter with his loved one.

При виде вдовушки Бендер повернулся и, не оглядываясь, пошел вдоль стены назад.

At the sight of the widow, Ostap about-faced and, without looking around, went back, keeping close to the wall.

— Товарищ Бендер, — закричала вдова в восторге, — куда же вы?

"Comrade Bender," cried the widow in delight. "Where are you going? "

Великий комбинатор усилил ход. Наддала и вдова.

The smooth operator increased his speed. So did the widow.

— Подождите, что я скажу, — просила она.

"Listen to me," she called.

Но слова не долетали до слуха Остапа. В его ушах уже пел и свистал ветер. Он мчался четвертым коридором, проскакивал пролеты внутренних железных лестниц. Своей любимой он оставил только эхо, которое долго повторяли ей лестничные шумы.

But her words did not reach Ostap's ears. He heard the sighing and whistling of the wind. He tore down the fourth corridor and hurtled down flights of iron stairs. All he left for his loved one was an echo which repeated the starcase noises for some time.

— Ну, спасибо, — бурчал Остап, сидя на пятом этаже, — нашла время для рандеву. Кто прислал сюда эту знойную дамочку? Пора уже ликвидировать московское отделение концессии, а то еще чего доброго ко мне приедет гусар-одиночка с мотором.

"Thanks," muttered Ostap, sitting down on the ground on the fifth floor. "A fine time for a rendezvous. Who invited the passionate lady here? It's time to liquidate the Moscow branch of the concession, or else I might find that self-employed mechanic here as well."

В это время мадам Грицацуева, отделенная от Остапа тремя этажами, тысячью дверей и дюжиной коридоров, вытерла подолом нижней юбки разгоряченное лицо и начала поиски. Сперва она хотела поскорей найти мужа и объясниться с ним. В коридорах зажглись несветлые лампы. Все лампы, все коридоры и все двери были одинаковы. Вдове стало страшно. Ей захотелось уйти.

At that moment, Widow Gritsatsuyev, separated from Ostap by three storeys, thousands of doors and dozens of corridors, wiped her hot face with the edge of her petticoat and set off again. She intended to find her husband as quickly as possible and have it out with him. The corridors were lit with dim lights. All the lights, corridors and doors were the same. But soon she began to feel terrified and only wanted to get away.

Подчиняясь коридорной прогрессии, она неслась со все усиливающейся быстротой. Через полчаса уже невозможно было остановиться. Двери президиумов, секретариатов, месткомов, орготделов и редакций …с грохотом пролетали по обе стороны ее громоздкого тела. На ходу железными своими юбками она опрокидывала урны для окурков. С кастрюльным шумом урны катились по ее следам. В углах коридоров образовывались вихри и водовороты. Хлопали растворившиеся форточки. Указующие персты, намалеванные трафаретом на стенах, втыкались в бедную путницу.

Conforming to the corridor progression, she hurried along at an ever-increasing rate. Half an hour later it was impossible to stop her. The doors of presidiums, secretariats, union committee rooms, administration sections and editorial offices flew open with a crash on either side of her bulky body. She upset ash-trays as she went with her iron skirts. The trays rolled after her with the clatter of saucepans. Whirlwinds and whirlpools formed at the ends of the corridors. Ventilation windows flapped. Pointing fingers stencilled on the walls dug into the poor widow.

Наконец, Грицацуева попала на площадку внутренней лестницы. Там было темно, но вдова преодолела страх, сбежала вниз и дернула стеклянную дверь. Дверь была заперта. Вдова бросилась назад. Но дверь, через которую она только что прошла, была то» же закрыта чьей-то заботливой рукой.

She finally found herself on a stairway landing. It was dark, but the widow overcame her fear, ran down, and pulled at a glass door. The door was locked. The widow hurried back, but the door through which she had just come had just been locked by someone's thoughtful hand.

В Москве любят запирать двери. Тысячи парадных подъездов заколочены изнутри досками, и сотни тысяч граждан пробираются в свои квартиры черным ходом. Давно прошел восемнадцатый год, давно уже стало смутным понятие — «налет на квартиру», сгинула подомовая охрана, организованная жильцами в целях безопасности, разрешается проблема уличного движения, строятся огромные электростанции, делаются величайшие научные открытия, но нет человека, который посвятил бы свою жизнь разрешению проблемы закрытых дверей.

In Moscow they like to lock doors.
Thousands of front entrances are boarded up from the inside, and thousands of citizens find their way into their apartments through the back door. The year 1918 has long since passed; the concept of a "raid on the apartment" has long since become something vague; the apartment-house guard, organized for purposes of security, has long since vanished; traffic problems are being solved; enormous power stations are being built and very great scientific discoveries are being made, but there is no one to devote his life to studying the problem of the closed door.

Кто тот человек, который разрешит загадку кинематографов, театров и цирков?

Where is the man who will solve the enigma of the cinemas, theatres, and circuses?

Три тысячи человек должны за десять минут войти в цирк через одни-единственные, открытые только в одной своей половине двери. Остальные десять дверей, специально приспособленных для пропуска больших толп народа, — закрыты. Кто знает, почему они закрыты? Возможно, что лет двадцать назад из цирковой конюшни украли ученого ослика, и с тех пор дирекция в страхе замуровывает удобные входы и выходы. А может быть, когда-то сквозняком прохватило знаменитого короля воздуха, и закрытые двери есть только отголосок учиненного королем скандала.

Three thousand members of the public have ten minutes in which to enter the circus through one single doorway, half of which is closed. The remaining ten doors designed to accommodate large crowds of people are shut. Who knows why they are shut? It may be that twenty years ago a performing donkey was stolen from the circus stable and ever since the management has been walling up convenient entrances and exits in fear. Or perhaps at some time a famous queen of the air felt a draught and the closed doors are merely a repercussion of the scene she caused.

В театрах и кино публику выпускают небольшими партиями якобы во избежание затора. Избежать заторов очень легко — стоит только открыть имеющиеся в изобилии выходы. Но вместо того администрация действует, применяя силу. Капельдинеры, сцепившись руками, образуют живой барьер и таким образом держат публику в осаде не меньше получаса. А двери, заветные двери, закрытые еще при Павле Первом, закрыты и поныне.

The public is allowed into theatres and cinemas in small batches, supposedly to avoid bottlenecks. It is quite easy to avoid bottlenecks; all you have to do is open the numerous exits. But instead of that the management uses force; the attendants link arms and form a living barrier, and in this way keep the public at bay for at least half an hour. While the doors, the cherished doors, closed as far back as Peter the Great, are still shut.

Пятнадцать тысяч любителей футбола, возбужденные молодецкой игрой сборной Москвы, принуждены продираться к трамваю сквозь щель, такую узкую, что один легко вооруженный воин мог бы задержать здесь сорок тысяч варваров, подкрепленных двумя осадными башнями.

Fifteen thousand football fans elated by the superb play of a crack Moscow team are forced to squeeze their way to the tram through a crack so narrow that one lightly armed warrior could hold off forty thousand barbarians supported by two battering rams.

Спортивный стадион не имеет крыши, но ворот есть несколько Открыта только калиточка. Выйти можно, только проломив ворота. После каждого большого соревнования их ломают Но в заботах об исполнении святой традиции их каждый раз аккуратно восстанавливают и плотно запирают.

A sports stadium does not have a roof, but it does have several exits. All that is open is a wicket gate. You can get out only by breaking through the main gates. They are always broken after every great sporting event. But so great is the desire to keep up the sacred tradition, they are carefully repaired each time and firmly shut again.

Если уже нет никакой возможности привесить дверь (это бывает тогда, когда ее не к чему привесить), пускаются в ход скрытые двери всех видов:

If there is no chance of hanging a door (which happens when there is nothing on which to hang it), hidden doors of all kinds come into play:

1. Барьеры.
2. Рогатки.
3. Перевернутые скамейки.
4. Заградительные надписи.
5. Веревки.

1. Rails
2. Barriers
3. Upturned benches
4. Warning signs
5. Rope

Барьеры в большом ходу в учреждениях. Ими преграждается доступ к нужному сотруднику.

Rails are very common in government offices. They prevent access to the official you want to see.

Посетитель, как тигр, ходит вдоль барьера, стараясь знаками обратить на себя внимание. Это удается не всегда. А может быть, посетитель принес полезное изобретение! А может быть, и просто хочет уплатить подоходный налог! Но барьер помешал — осталось неизвестным изобретение, и налог остался неуплаченным.

The visitor walks up and down the rail like a tiger, trying to attract attention by making signs. This does not always work. The visitor may have brought a useful invention! He might only want to pay his income tax. But the rail is in the way. The unknown invention is left outside; and the tax is left unpaid.

Рогатка применяется на улице. Ставят ее весною на шумной магистрали якобы для ограждения производящегося ремонта тротуара. И мгновенно шумная улица делается пустынной. Прохожие просачиваются в нужные им места по другим улицам. Им ежедневно приходится делать лишний километр, но легкокрылая надежда их не покидает. Лето проходит. Вянет лист. А рогатка все стоит. Ремонт не сделан. И улица пустынна.

Barriers are used on the street. They are set up in spring on a noisy main street, supposedly to fence off the part of the pavement being repaired. And the noisy street instantly becomes deserted. Pedestrians filter through to their destinations along other streets. Each day they have to go an extra half-mile, but hope springs eternal. The summer passes. The leaves wither. And the barrier is still there. The repairs have not been done. And the street is deserted.

Перевернутыми садовыми скамейками преграждают входы в московские скверы, которые по возмутительной небрежности строителей не снабжены крепкими воротами.

Upturned benches are used to block the entrances to gardens in the centre of the Moscow squares, which on account of the disgraceful negligence of the builders have not been fitted with strong gateways.

О заградительных надписях можно было бы написать целую книгу, но это в планы авторов сейчас не входит.

A whole book could be written about warning signs, but that is not the intention of the authors at present.

Надписи эти бывают двух родов: прямые и косвенные. К прямым можно отнести:

The signs are of two types-direct and indirect:

ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ
ПОСТОРОННИМ ЛИЦАМ ВХОД ВОСПРЕЩАЕТСЯ
ХОДА НЕТ

NO ADMITTANCE
NO ADMITTANCE TO OUTSIDERS
NO ENTRY

Такие надписи иной раз вывешиваются на дверях учреждений, особенно усиленно посещаемых публикой.

These notices are sometimes hung on the doors of government offices visited by the public in particularly great numbers.

Косвенные надписи наиболее губительны. Они не запрещают входа, но редкий смельчак рискнет все-таки воспользоваться своим правом. Вот они, эти позорные надписи:

The indirect signs are more insidious. They do not prohibit entry; but rare is the adventurer who will risk exercising his rights. Here they are, those shameful signs:

БЕЗ ДОКЛАДА НЕ ВХОДИТЬ
ПРИЕМА НЕТ
СВОИМ ПОСЕЩЕНИЕМ ТЫ МЕШАЕШЬ ЗАНЯТОМУ ЧЕЛОВЕКУ

NO ENTRY EXCEPT ON BUSINESS
NO CONSULTATIONS
BY YOUR VISIT YOU ARE DISTURBING A BUSY MAN

Там, где нельзя поставить барьера или рогатки, перевернуть скамейки или вывесить заградительную надпись, — там протягиваются веревки. Протягиваются они по вдохновению, в самых неожиданных местах. Если они протянуты на высоте человеческой груди, дело ограничивается легким испугом и несколько нервным смехом. Протянутая же на высоте лодыжки веревка может искалечить человека.

Wherever it is impossible to place rails or barriers, to overturn benches or hang up warning signs, ropes are used. They are stretched across your path according to mood, and in the most unexpected places. If they are stretched at chest level they cause no more than slight shock and nervous laughter. But when stretched at ankle level they can cripple you for life.

К черту двери! К черту очереди у театральных подъездов! Разрешите войти без доклада! Умоляем снять рогатку, поставленную нерадивым управдомом у своей развороченной панели! Вон перевернутые скамейки! Поставьте их на место! В сквере приятно сидеть именно ночью. Воздух чист, и в голову лезут умные мысли!

To hell with doors! To hell with queues outside theatres. Allow us to go in without business. We implore you to remove the barrier set up by the thoughtless apartment superintendent on the pavement by his door. There are the upturned benches! Put them the right side up! It is precisely at night-time that it is so nice to sit in the gardens in the squares. The air is clear and clever thoughts come to mind.

Мадам Грицацуева, сидя на лестнице у запертой стеклянной двери в самой середине Дома народов, думала о своей вдовьей судьбе, изредка вздремывала и ждала утра.

Sitting on the landing by the locked glass door in the very centre of the House of the Peoples, Mrs. Gritsatsuyev contemplated her widow's lot, dozed off from time to time, and waited for morning.

Из освещенного коридора через стеклянную дверь на вдову лился желтый свет электрических плафонов. Пепельное утро проникало сквозь окна лестничной клетки.

The yellow light of the ceiling lamps poured on to the widow through the glass door from the illuminated corridor. The ashen morn made its way in through the window of the stairway.

Был тихий час, когда утро еще молодо и чисто. В этот час Грицацуева услышала шаги в коридоре. Вдова живо поднялась и припала к стеклу. В конце коридора сверкнул голубой жилет. Малиновые башмаки были запорошены штукатуркой. Ветреный сын турецко-подданного, стряхивая с пиджака пылинку, приближался к стеклянной двери.

It was that quiet hour when the morning is fresh and young. It was at this hour that the widow heard footsteps in the corridor. The widow jumped up and pressed against the glass. She caught a glimpse of a blue waistcoat at the end of the corridor. The crimson boots were dusty with plaster. The flighty son of a Turkish citizen approached the glass door, brushing a speck of dust from the sleeve of his jacket.

— Суслик! — позвала вдова. — Су-у-услик!

"Bunny!" called the widow. "Bun-ny!"

Она дышала на стекло с невыразимой нежностью. Стекло затуманилось, пошло радужными пятнами. В тумане и радугах сияли голубые и радужные призраки.

She breathed on the glass with unspeakable tenderness. The glass misted over and made rainbow circles. Beyond the mistiness and rainbows glimmered blue and raspberry-coloured spectres.

Остап не слышал кукования вдовы. Он почесывал спину и озабоченно крутил головой. Еще секунда — и он пропал бы за поворотом.

Ostap did not hear the widow's cooing. He scratched his back and turned his head anxiously. Another second and he would have been around the corner.

Со стоном «Товарищ Бендер!» бедная супруга забарабанила по стеклу. Великий комбинатор обернулся.

With a groan of "Comrade Bender", the poor wife began drumming on the window. The smooth operator turned around.

— А, — сказал он, видя, что отделен от вдовы закрытой дверью, — вы тоже здесь?

"Oh," he said, seeing he was separated from the widow by a glass door, "are you here, too?"

— Здесь, здесь, — твердила вдова радостно.

"Yes, here, here," uttered the widow joyfully.

— Обними же меня, моя радость, мы так долго не виделись, — пригласил технический директор.

"Kiss me, honey," the technical adviser invited. "We haven't seen each other for such a long time!"

Вдова засуетилась. Она подскакивала за дверью, как чижик в клетке. Притихшие за ночь юбки опять загремели. Остап раскрыл объятия.

The widow was in a frenzy. She hopped up and down behind the door like a finch in a cage. The petticoat which had been silent for the night began to rustle loudly. Ostap spread his arms.

— Что же ты не идешь, моя курочка? Твой тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого Совнаркома.

"Why don't you come to me, my little hen? Your Pacific rooster is so tired after the meeting of the Junior Council of Ministers."

Вдова была лишена фантазии.

The widow had no imagination.

— Суслик, — сказала она в пятый раз. — Откройте мне дверь, товарищ Бендер.

"Bunny," she called for the fifth time, "open the door, Comrade Bender."

— Тише, девушка! Женщину украшает скромность. К чему эти прыжки?

"Hush, girl! Modesty becomes a woman. What's all the jumping about for?"

Вдова мучилась.

The widow was in agony.

— Ну, чего вы терзаетесь? — спрашивал Остап. — Кто вам мешает жить?
— Сам уехал, а сам спрашивает!

"Why are you torturing yourself?" asked Ostap. "Who's preventing you from living? "

И вдова заплакала.

The widow burst into tears.

— Утрите ваши глазки, гражданка. Каждая ваша слезинка — это молекула в космосе.

"Wipe your eyes, Citizeness. Every one of your tears is a molecule in the cosmos."

— А я ждала, ждала, торговлю закрыла. За вами поехала, товарищ Бендер…

"But I've been waiting and waiting. I closed down the shop. I've come for you, Comrade Bender."

— Ну, и как вам теперь живется на лестнице? Не дует?

"And how does it feel on the stairs? Not draughty, I hope?"

Вдова стала медленно закипать, как большой монастырский самовар.

The widow slowly began to seethe like a huge monastery samovar. ,

— Изменщик! — выговорила она, вздрогнув. У Остапа было еще немного свободного времени. Он защелкал пальцами и, ритмично покачиваясь, тихо пропел:

"Traitor!" she spat out with a shudder. Ostap had a little time left. He clicked his fingers and, swaying rhythmically, crooned:

Частица черта в нас Заключена подчас! И сила женских чар Родит в груди пожар…

"We all go through times
When the devil's beside us,
When a young woman's charms
Arouse passion inside us."

— Чтоб тебе лопнуть! — пожелала вдова по окончании танца. — Браслет украл, мужнин подарок. А стул зачем забрал?

"Drop dead!" advised the widow at the end of the dance. "You stole my bracelet, a present from my husband. And why did you take the chair? "

— Вы, кажется, переходите на личности? — заметил Остап холодно.

"Now you're getting personal," Ostap observed coldly.

— Украл, украл! — твердила вдова.

"You stole, you stole!" repeated the widow.

— Вот что, девушка: зарубите на своем носике, что Остап Бендер никогда ничего не крал.

"Listen, girl. Just remember for future reference that Ostap Bender never stole anything in his life."

— А ситечко кто взял?

"Then who took the tea-strainer?"

— Ах, ситечко! Из вашего неликвидного фонда? И это вы считаете кражей? В таком случае наши взгляды на жизнь диаметрально противоположны.

"Ah, the tea-strainer! From your non-liquid fund. And you consider that theft? In that case our views on life are diametrically opposed."

— Унес, — куковала вдова.

"You took it," clucked the widow.

— Значит, если молодой, здоровый человек позаимствовал у провинциальной бабушки ненужную ей, по слабости здоровья, кухонную принадлежность, то, значит, он вор? Так вас прикажете понимать?

 "So if a young and healthy man borrows from a provincial grandmother a kitchen utensil for which she has no need on account of poor health, he's a thief, is he? Is that what you mean?"

— Вор, вор!

"Thief! Thief!"

— В таком случае нам придется расстаться. Я согласен на развод.
Вдова кинулась на дверь. Стекла задрожали. Остап понял, что пора уходить.

The widow threw herself against the door. The glass rattled. Ostap realized it was time to go.

— Обниматься некогда, — сказал он, — прощай, любимая! Мы разошлись, как в море корабли.

"I've no time to kiss you," he said. "Good-bye, beloved. We've parted like ships at sea."

— Караул!! — завопила вдова. Но Остап уже был в конце коридора. Он встал на подоконник, тяжело спрыгнул на влажную после ночного дождя землю и скрылся в блистающих физкультурных садах.

"Help!" screeched the widow. But Ostap was already at the end of the corridor. He climbed on to the windowsill and dropped heavily to the ground, moist after the night rain, and hid in the glistening playgrounds.

На крики вдовы набрел проснувшийся сторож. Он выпустил узницу, пригрозив штрафом.

The widow's cries brought the night watchman. He let her out, threatening to have her fined.

ГЛАВА XXIX. АВТОР "ГАВРИЛИАДЫ"

CHAPTER TWENTY-NINE
THE AUTHOR OF THE "GAVRILIAD"

Когда мадам Грицацуева покидала негостеприимный стан канцелярий, к Дому народов уже стекались служащие самых скромных рангов: курьеры, входящие и исходящие барышни, сменные телефонистки, юные помощники счетоводов и бронеподростки.

As Madame Gritsatsuyev was leaving the block of offices, the more modest ranks of employees were beginning to arrive at the House of the Peoples: there were messengers, in-and-out girls, duty telephonists, young assistant accountants, and state-sponsored apprentices.

Среди них двигался Никифор Ляпис, очень молодой человек с бараньей прической и нескромным взглядом.

Among them was Nikifor Lapis, a very young man with a sheep's-head haircut and a cheeky face.

Невежды, упрямцы и первичные посетители входили в Дом народов с главного подъезда. Никифор Ляпис проник в здание через амбулаторию. В Доме народов он был своим человеком и знал кратчайшие пути к оазисам, где брызжут светлые ключи гонорара под широколиственной сенью ведомственных журналов.

The ignorant, the stubborn, and those making their first visit to the House of the Peoples entered through the front entrance. Nikifor Lapis made his way into the building through the dispensary. At the House of the Peoples he was completely at home and knew the quickest ways to the oases where, under the leafy shade of departmental journals, royalties gushed from clear springs.

Прежде всего Никифор Ляпис пошел в буфет. Никелированная касса сыграла матчиш и выбросила три чека, Никифор съел варенец, вскрыв запечатанный бумагой стакан, и кремовое пирожное, похожее на клумбочку. Все это он запил чаем. Потом Ляпис неторопливо стал обходить свои владения.

First of all, Nikifor went to the snack-bar. The nickel-plated register made a musical sound and ejected three checks. Nikifor consumed some yoghurt, having opened the paper-covered jar, then a cream puff which looked like a miniature flower-bed. He washed it all down with tea. Then Lapis leisurely began making the round of his possessions.

Первый визит он сделал в редакцию ежемесячного охотничьего журнала «Герасим и Муму». Товарища Наперникова еще не было, и Никифор Ляпис двинулся в «Гигроскопический вестник», еженедельный рупор, посредством которого работники фармации общались с внешним миром.

His first visit was to the editorial office of the monthly sporting magazine Gerasim and Mumu. Comrade Napernikov had not yet arrived, so Nikifor moved on to the Hygroscopic Herald, the weekly mouthpiece by which pharmaceutical workers communicated with the outside world.

— Доброе утро, — сказал Никифор. — Написал замечательные стихи.

"Good morning!" said Nikifor. "I've written a marvellous poem."

— О чем? — спросил начальник литстранички. На какую тему? Ведь вы же знаете, Трубецкой, что у нас журнал…

"What about?" asked the editor of the literary page. "On what subject? You know, Trubetskoi, our magazine..."

Начальник для более тонкого определения сущности «Гигроскопического вестника» пошевелил пальцами.

To give a more subtle definition of the essence of the Hygroscopic Herald, the editor gestured with his fingers.

Трубецкой-Ляпис посмотрел на свои брюки из белой рогожи, отклонил корпус назад и певуче сказал:
— «Баллада о гангрене».

Trubetskoi-Lapis looked at his white sailcloth trousers, leaned backward, and said in a singsong voice: "The Ballad of the Gangrene".

— Это интересно, — заметила гигроскопическая персона. — Давно пора в популярной форме проводить идеи профилактики.

'That's interesting," said the hygroscopic individual. "It's about time we introduced prophylaxis in popular form."

Ляпис немедленно задекламировал:

Lapis immediately began declaiming:

Страдал Гаврила от гангрены,
Гаврила от гангрены слег…

"Gavrila took to bed with gangrene.
The gangrene made Gavrila sick..."

Дальше тем же молодецким четырехстопным ямбом рассказывалось о Гавриле, который по темноте своей не пошел вовремя в аптеку и погиб из-за того, что не смазал ранку йодом.

The poem went on in the same heroic iambic tetrameter to relate how, through ignorance, Gavrila failed to go to the chemist's in time and died because he had not put iodine on a scratch.

— Вы делаете успехи, Трубецкой, — одобрил редактор, — но хотелось бы еще больше… Вы понимаете?

"You're making progress, Trubetskoi," said the editor in approval. "But we'd like something a bit longer. Do you understand?"

Он задвигал пальцами, но страшную балладу взял, обещав уплатить во вторник.

He began moving his fingers, but nevertheless took the terrifying ballad, promising to pay on Tuesday.

В журнале «Будни морзиста» Ляписа встретили гостеприимно.

In the magazine Telegraphist's Week Lapis was greeted hospitably.

— Хорошо, что вы пришли, Трубецкой. Нам как раз нужны стихи. Только — быт, быт, быт. Никакой лирики. Слышите, Трубецкой? Что-нибудь из жизни потельработников и вместе с тем, вы понимаете?..

"A good thing you've come, Trubetskoi. We need some verse right away. But it must be about life, life, and life. No lyrical stuff. Do you hear, Trubetskoi? Something about the everyday life of post-office workers, but at the same time... Do you get me?"

— Вчера я именно задумался над бытом потельработников. И у меня вылилась такая поэма. Называется: «Последнее письмо». Вот…

"Only yesterday I was thinking about the everyday life of post-office workers, and I concocted the following poem. It's called 'The Last Letter'. Here it is:

Служил Гаврила почтальоном,
Гаврила письма разносил…

"Gavrila had a job as postman.
Gavrila took the letters round..."

История о Гавриле была заключена в семьдесят две строки. В конце стихотворения письмоносец Гаврила, сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу.

The story of Gavrila was contained in seventy-two lines. At the end of the poem, Gavrila, although wounded by a fascist bullet, managed to deliver the letter to the right address.

— Где же происходило дело? — спросили Ляписа. Вопрос был законный. В СССР нет фашистов, за границей нет Гаврил, членов союза работников связи.

"Where does it take place? " they asked Lapis. It was a good question. There were no fascists in the USSR, and no Gavrilas or members of the post-office union abroad.

— В чем дело? — сказал Ляпис. — Дело происходит, конечно, у нас, а фашист переодетый.

"What's wrong?" asked Lapis. "It takes place here, of course, and the fascist is disguised."

— Знаете, Трубецкой, напишите лучше нам о радиостанции.

"You know, Trubetskoi, you'd do better to write about a radio station."

— А почему вы не хотите почтальона?

"Why don't you want the postman? "

— Пусть полежит. Мы его берем условно.

"Let's wait a bit. We'll take it conditionally.

Погрустневший Никифор Ляпис-Трубецкой пошел снова в «Герасим и Муму». Наперников уже сидел за своей конторкой. На стене висел сильно увеличенный портрет Тургенева, а пенсне, болотных сапогах и с двустволкой наперевес. Рядом с Наперниковым стоял конкурент Ляписа — стихотворец из пригорода.

The crestfallen Nikifor Trubetskoi-Lapis went back to Gerasim and Mumu. Napernikov was already at his desk. On the wall hung a greatly enlarged picture of Turgenev with a pince-nez, waders, and a double-barrel shotgun across his shoulders. Beside Napernikov stood Lapis's rival, a poet from the suburbs.

Началась старая песня о Гавриле, но уже с охотничьим уклоном. Творение шло под названием: «Молитва браконьера».

The same old story of Gavrila was begun again, but this time with a hunting twist to it. The work went under the title of "The Poacher's Prayer".

Гаврила ждал в засаде зайца,
Гаврила зайца подстрелил.

Gavrila lay in wait for rabbits.
Gavrila shot and winged a doe...

— Очень хорошо! — сказал добрый Наперников. Вы, Трубецкой, в этом стихотворении превзошли самого Энтиха. Только нужно кое-что исправить. Первое — выкиньте с корнем «молитву».

"Very good!" said the kindly Napernikov. "You have surpassed Entich himself in this poem, Trubetskoi. Only there are one or two things to be changed. The first thing is to get rid of the word 'prayer'."

— И зайца, — сказал конкурент.

"And 'rabbit'," said the rival.

— Почему же зайца? — удивился Наперников.

"Why 'rabbit'?" asked Nikifor in surprise.

— Потому что не сезон.

"It's the wrong season."

— Слышите, Трубецкой, измените и зайца. Поэма в преображенном виде носила название. «Урок браконьеру», а зайцы были заменены бекасами. Потом оказалось, что бекасов летом тоже не стреляют. В окончательной форме стихи читались:

"You hear that, Trubetskoi! Change the word 'rabbit' as well." After transformation the poem bore the title "The Poacher's Lesson" and the rabbits were changed to snipe. It then turned out that snipe were not game birds in the summer, either. In its final form the poem read:

Гаврила ждал в засаде птицу.
Гаврила птицу подстрелил…
и т. д.

Gavrila lay in wait for sparrows.
Gavrila shot and winged a bird...

После завтрака в столовой Ляпис снова принялся за работу. Белые брюки мелькали в темноте коридоров. Он входил в редакции и продавал многоликого Гаврилу.

After lunch in the canteen, Lapis set to work again. His white trousers flashed up and down the corridor. He entered various editorial offices and sold the many-faced Gavrila.

В «Кооперативную флейту» Гаврила был сдан под названием «Эолова флейта».

In the Co-operative Flute Gavrila was submitted under the title of "The Eolean Recorder".

Служил Гаврила за прилавком.
Гаврила флейтой торговал…

Gavrila worked behind the counter. Gavrila did a trade in flutes...

Простаки из толстого журнала «Лес, как он есть» купили у Ляписа небольшую поэму «На опушке». Начиналась она так:

The simpletons in the voluminous magazine The Forest as It Is bought a short poem by Lapis entitled "On the Verge". It began like this:

Гаврила шел кудрявым лесом,
Бамбук Гаврила порубал.

Gavrila passed through virgin forest,
Hacking at the thick bamboo...

Последний за этот день Гаврила занимался хлебопечением. Ему нашлось место в редакции «Работника булки». Поэма носила длинное и грустное название: «О хлебе, качестве продукции и о любимой». Поэма посвящалась загадочной Хине Члек. Начало было по-прежнему эпическим:

The last Gavrila for that day worked in a bakery. He was found a place in the editorial office of The Cake Worker. The poem had the long and sad title of "Bread, Standards of Output, and One's Sweetheart". The poem was dedicated to a mysterious Hina Chlek. The beginning was as epic as before:

Служил Гаврила хлебопеком,
Гаврила булку испекал…

Gavrila had a job as baker.
Gavrila baked the cakes and bread...

Посвящение, после деликатной борьбы, выкинули. Самое печальное было то, что Ляпису денег нигде не дали. Одни обещали дать во вторник, другие — в четверг, или пятницу — через две недели. Пришлось идти занимать деньги в стан врагов — туда, где Ляписа никогда не печатали.

After a delicate argument, the dedication was deleted. The saddest thing of all was that no one gave Lapis any money. Some promised to pay him on Tuesday, others said Thursday, or Friday in two weeks' time. He was forced to go and borrow money from the enemy camp-the place where he was never published.

Ляпис спустился с пятого этажа на второй и вошел в секретариат «Станка». На его несчастье, он сразу же столкнулся с работягой Персицким.

Lapis went down to the second floor and entered the office of the Lathe. To his misfortune he immediately bumped into Persidsky, the slogger.

— А! — воскликнул Персицкий. — Ляпсус!

 "Ah!" exclaimed Persidsky, "Lapsus!"

— Слушайте, — сказал Никифор Ляпис, понижая голос, — дайте три рубля. Мне «Герасим и Муму» должен кучу денег.

"Listen," said Nikifor Lapis, lowering his voice. "Let me have three roubles. Gerasim and Mumu owes me a pile of cash."

— Полтинник я вам дам. Подождите. Я сейчас приду.

"I'll give you half a rouble. Wait a moment. I'm just coming."

И Персицкий вернулся, приведя с собой десяток сотрудников «Станка». Завязался общий разговор.

And Persidsky returned with a dozen employees of the Lathe. Everyone joined in the conversation.

— Ну, как торговали? — спрашивал Персицкий.

"Well, how have you been making out?" asked Persidsky.

— Написал замечательные стихи!

"I've written a marvellous poem!"

— Про Гаврилу? Что-нибудь крестьянское? «Пахал Гаврила спозаранку, Гаврила плуг свой обожал»?

"About Gavrila? Something peasanty? 'Gavrila ploughed the fields early. Gavrila just adored his plough'?"

— Что Гаврила! Ведь это же халтура! — защищался Ляпис. — Я — написал о Кавказе.

"Not about Gavrila. That's a pot-boiler," said Lapis defensively. "I've written about the Caucasus."

— А вы были на Кавказе?

"Have you ever been to the Caucasus?"

— Через две недели поеду.

"I'm going in two weeks."

— А вы не боитесь, Ляпсус? Там же шакалы!

"Aren't you afraid, Lapis? There are jackals there."

— Очень меня это пугает! Они же на Кавказе не ядовитые!

"Takes more than that to frighten me. Anyway, the ones in the Caucasus aren't poisonous."

После этого ответа все насторожились.

They all pricked up their ears at this reply.

— Скажите, Ляпсус, — спросил Персицкий, — какие, по-вашему, шакалы?

"Tell me, Lapis," said Persidsky, "what do you think jackals are?"

— Да знаю я, отстаньте!

"I know what they are. Leave me alone."

— Ну, скажите, если знаете!

"All right, tell us then if you know."

— Ну, такие… в форме змеи.

"Well, they're sort of... like... snakes."

— Да, да, вы правы, как всегда. По-вашему, ведь седло дикой козы подается к столу вместе со стременами.

"Yes, of course, right as usual. You think a wild-goat's saddle is served at table together with the spurs."

— Никогда я этого не говорил! — закричал Трубецкой.

"I never said that," cried Trubetskoi. . .

— Вы не говорили. Вы писали. Мне Наперников говорил, что вы пытались всучить ему такие стишата в «Герасим и Муму», якобы из быта охотников. Скажите по совести. Ляпсус, почему вы пишете о том, чего вы в жизни не видели и о чем не имеете ни малейшего представления? Почему у вас в стихотворении «Кантон» пеньюар — это бальное платье? Почему?!

"You didn't say it, you wrote it. Napernikov told me you tried to palm off some doggerel on Gerasim and Mumu, supposed to be about the everyday life of hunters. Honestly, Lapis, why do you write about things you've never seen and haven't the first idea about? Why is the peignoir in your poem 'Canton' an evening dress? Why?"

— Вы — мещанин, — сказал Ляпис хвастливо.

"You philistine!" said Lapis boastfully.

— Почему в стихотворении «Скачка на приз Буденного» жокей у вас затягивает на лошади супонь и после этого садится на облучок? Вы видели когда-нибудь супонь?

"Why is it that in your poem 'The Budyonny Stakes' the jockey tightens the hame strap and then gets into the coach box? Have you ever seen a hame strap?"

— Видел.

"Yes."

— Ну, скажите, какая она!

"What's it like?"

— Оставьте меня в покое. Вы псих!

"Leave me alone. You're nuts!" ,

— А облучок видели? На скачках были?

"Have you ever seen a coach box or been to the races?"

— Не обязательно всюду быть! — кричал Ляпис. — Пушкин писал турецкие стихи и никогда не был в Турции.

"You don't have to go everywhere!" cried Lapis. "Pushkin wrote poems about Turkey without ever having been there."

— О да, Эрзерум ведь находится в Тульской губернии.

"Oh, yes. Erzerum is in Tula province, of course."

Ляпис не понял сарказма. Он горячо продолжал:
— Пушкин писал по материалам. Он прочел историю Пугачевского бунта, а потом написал. А мне про скачки все рассказал Энтих.

Lapis did not appreciate the sarcasm. He continued heatedly. "Pushkin wrote from material he read. He read the history of the Pugachov revolt and then wrote about it. It was Entich who told me about the races."

После этой виртуозной защиты Персицкий потащил упирающегося Ляписа в соседнюю комнату. Зрители последовали за ними. Там на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой.

After this masterly defence, Persidsky dragged the resisting Lapis into the next room. The onlookers followed. On the wall hung a large newspaper clipping edged in black like an obituary notice.

— Вы писали этот очерк в «Капитанском мостике»?

"Did you write this piece for the Captain's Bridge!"

— Я писал.

"Yes, I did."

— Это, кажется, ваш первый опыт в прозе? Поздравляю вас! «Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом…» Ну, удружили же вы «Капитанскому мостику»! «Мостик» теперь долго вас не забудет, Ляпис!

"I believe it was your first attempt at prose. Congratulations! 'The waves rolled across the pier and fell headlong below like a jack.' A lot of help to the Captain's Bridge you are!' The Bridge won't forget you for some time!"

— В чем дело?

"What's the matter?"

— Дело в том, что… Вы знаете, что такое домкрат?

"The matter is... do you know what a jack is?"

— Ну, конечно, знаю, оставьте меня в покое…

"Of course I know. Leave me alone."

— Как вы себе представляете домкрат? Опишите своими словами.

"How do you envisage a jack? Describe it in your own words."

— Такой… Падает, одним словом.

"It... sort of... falls."

— Домкрат падает. Заметьте все! Домкрат стремительно падает! Подождите, Ляпсус, я вам сейчас принесу полтинник. Не пускайте его!

"A jack falls. Note that, everyone. A jack falls headlong. Just a moment, Lapis, I'll bring you half a rouble. Don't let him go."

Но и на этот раз полтинник выдан не был. Персицкий притащил из справочного бюро двадцать первый том Брокгауза, от Домиций до Евреинова. Между Домицием, крепостью в великом герцогстве Мекленбург

But this time, too, there was no half-rouble forthcoming. Persidsky brought back the twenty-first volume of the Brockhaus encyclopaedia.

— Слушайте! «Домкрат (нем. Daumkraft) — одна из машин для поднятия значительных тяжестей. Обыкновенный простой Д., употребляемый для поднятия экипажей и т. п., состоит из подвижной зубчатой полосы, которую захватывает шестерня, вращаемая помощью рукоятки…» И так далее. И далее: «Джон Диксон в 1879 г. установил на место обелиск, известный под названием „Иглы Клеопатры“, при помощи четырех рабочих, действовавших четырьмя гидравлическими Д.». И этот прибор, по-вашему, обладает способностью стремительно падать? Значит, Брокгауз с Эфроном обманывали человечество в течение пятидесяти лет? Почему вы халтурите, вместо того чтобы учиться? Ответьте!
— Мне нужны деньги.

"Listen! 'Jack: a machine for lifting heavy weights. A simple jack used for lifting carriages, etc., consists of a mobile toothed bar gripped by a rod which is turned by means of a lever'... And here... 'In 1879 John Dixon set up the obelisk known as Cleopatra's Needle by means of four workers operating four hydraulic jacks.' And this instrument, in your opinion, can fall headlong? So Brockhaus has deceived humanity for fifty years? Why do you write such rubbish instead of learning? Answer!" "I need the money."

— Но у вас же их никогда нет. Вы ведь вечно рыщете за полтинником.

"But you never have any. You're always trying to cadge half-roubles."

— Я купил мебель и вышел из бюджета.

"I bought some furniture and went through my budget."

— И много вы купили мебели? Вам зa вашу халтуру платят столько, сколько она стоит, грош!

"And how much furniture did you buy? You get paid for your pot-boilers as much as they're worth-a kopek."

— Хороший грош! Я такой стул купил на аукционе…

"A kopek be damned. I bought a chair at an auction which-"

— В форме змеи?

"Is sort of like a snake? "

— Нет. Из дворца. Но меня постигло несчастье. Вчера я вернулся ночью домой…

"No, from a palace. But I had some bad luck. Yesterday when I arrived back from-"

— От Хины Члек? — закричали присутствующие в один голос.

"Hina Chlek's," cried everyone present in one voice.

— Хина!.. С Хиной я сколько времени уже не живу. Возвращался я с диспута Маяковского. Прихожу. Окно открыто. Я сразу почувствовал, что что-то случилось.

"Hina! I haven't lived with Hina for years. I was returning from a discussion on Mayakovsky. I went in. The window was open. I felt at once something had happened."

— Ай-яй-яй! — сказал Персицкий, закрывая лицо руками. — Я чувствую, товарищи, что у Ляпсуса украли его лучший шедевр «Гаврила дворником служил, Гаврила в дворники нанялся».

"Dear, dear," said Persidsky, covering his face with his hands. "I feel, Comrades, that Lapis's greatest masterpiece has been stolen. 'Gavrila had a job as doorman; Gavrila used to open doors.'"

— Дайте мне договорить. Удивительное хулиганство! Ко мне в комнату залезли какие-то негодяи и распороли всю обшивку стула. Может быть, кто-нибудь займет пятерку на ремонт?

"Let me finish. Absolute vandalism! Some wretches had got into the apartment and ripped open the entire chair covering. Could anyone lend me five roubles for the repairs?"

— Для ремонта сочините нового Гаврилу. Я вам даже начало могу сказать. Подождите, подождите… Сейчас… Вот: «Гаврила стул купил на рынке, был у Гаврилы стул плохой». Скорее запишите. Это можно с прибылью продать в «Голос комода»… Эх, Трубецкой, Трубецкой!.. Да, кстати. Ляпсус, почему вы Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним еще получше? Например, Долгорукий! Никифор Долгорукий! Или Никифор Валуа? Или еще лучше: гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в «Гермуму», то выход из положения у вас блестящий. Один бред подписывается Сумароковым, другая макулатура — Эльстоном, а третья — Юсуповым… Эх вы, халтурщик!..

"Compose a new Gavrila for the repairs. I'll even give you the beginning. Wait a moment. Yes, I know. 'Gavrila hastened to the market, Gavrila bought a rotten chair.' Write it down quickly. You can make some money on that in the Chest-of-Drawers Gazette. Oh, Trubetskoi, Trubetskoi! Anyway, why are you called Trubetskoi? Why don't you choose a better name? Niki for Dolgoruky. Or Nikifor Valois. Or, still better, Citizen Nikifor Sumarokov-Elston. If ever you manage to get some easy job, then you can write three lines for Gerasim right away and you have a marvellous way to save yourself. One piece of rubbish is signed Sumarokov, the second Elston, and the third Yusupov. God, you hack!"

ГЛАВА XXX. В ТЕАТРЕ КОЛУМБА

CHAPTER THIRTY
IN THE COLUMBUS THEATRE

Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок.

Ippolit Matveyevich was slowly becoming a boot-licker. Whenever he looked at Ostap, his eyes acquired a blue lackeyish tinge.

В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские стулья потрескивали, как дрова в камине. Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.

It was so hot in Ivanopulo's room that Vorobyaninov's chairs creaked like logs in the fireplace. The smooth operator was having a nap with the light-blue waistcoat under his head.

Ипполит Матвеевич смотрел в окно. Там, по кривым переулкам, мимо крошечных московских садов, проносилась гербовая карета. В черном ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие: кавалергард с медной головой, городские дамы и пухлые белые облачка. Громя мостовую подковами, лошади понесли карету мимо Ипполита Матвеевича. Он отвернулся с разочарованием.

Ippolit Matveyevich looked out of the window. A carriage emblazoned with a coat of arms was moving along the curved side street, past the tiny Moscow gardens. The black gloss reflected the passers-by one after another, a horseguard in a brass helmet, society ladies, and fluffy white clouds. Drumming the roadway with their hooves, the horses drew the carriage past Ippolit Matveyevich. He winced with disappointment.

Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для перевозки мусора, и ее дощатые стенки ничего не отражали.

The carriage bore the initials of the Moscow communal services and was being used to carry away refuse; its slatted sides reflected nothing at all.

На козлах сидел бравый старик с пушистой седой бородой. Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто иной, как граф Алексей Буланов, знаменитый гусар-схимник, он, вероятно, окликнул бы старика, чтобы поговорить с ним о прелестных прошедших временах.

In the coachman's seat sat a fine-looking old man with a fluffy white beard. If Ippolit Matveyevich had known that this was none other than Count Alexei Bulanov, the famous hermit hussar, he would probably have hailed the old man and chatted with him about the good old days.

Граф Алексей Буланов был сильно озабочен. Нахлестывая лошадей, он грустно размышлял о бюрократизме, разъедающем ассенизационный подотдел, из-за которого графу вот уже полгода как не выдавали положенного по гендоговору спецфартука.

Count Bulanov was deeply troubled. As he whipped up the horses, he mused about the red tape that was strangling the sub-department of sanitation, and on account of which he had not received for six months the apron he was entitled to under his contract.

— Послушайте, — сказал вдруг великий комбинатор, — как вас звали в детстве?

"Listen," said the smooth operator suddenly. "What did they call you as a boy?"

— А зачем вам?

"What do you want to know for?"

— Да так! Не знаю, как вас называть. Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем — слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?

"I just want to know what to call you. I'm sick of calling you Vorobyaninov, and Ippolit Matveyevich is too stuffy. What were you called? Ippy?"

— Киса, — ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.

"Pussy," replied Ippolit Matveyevich with a snicker.

— Конгениально. Так, вот что, Киса, — посмотрите, пожалуйста, что у меня на спине. Болит между лопатками.

"That's more like it. So look, Pussy, see what's wrong with my back. It hurts between the shoulder-blades."

Остап стянул через голову рубашку «ковбой». Перед Кисой Воробьяниновым открылась обширная спина захолустного Антиноя, спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.

Ostap pulled the cowboy shirt over his head. Before Pussy Vorobyaninov was revealed the broad back of a provincial Antinous; a back of enchanting shape, but rather dirty.

— Ого, — сказал Ипполит Матвеевич, — краснота какая-то.

"Aha! I see some redness."

Между лопатками великого комбинатора лиловели и переливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.

Between the smooth operator's shoulders were some strangely shaped mauve bruises which reflected colours like a rainbow in oil.

— Честное слово, цифра восемь! — воскликнул Воробьянииов. — Первый раз вижу такой синяк.

"Honestly, it's the number eight," exclaimed Vorobyaninov. "First time I've ever seen a bruise like that."

— А другой цифры нет? — спокойно спросил Остап.

"Any other number?" asked Ostap.

— Как будто бы буква Р.

"There seems to be a letter P."

— Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая ручка! Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям подвергаюсь из-за ваших стульев. Эти арифметические знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой с пером номер восемьдесят шесть, Нужно вам заметать, что проклятая ручка упала на мою спину в ту самую минуту, когда я погрузил руки во внутренность редакторского стула. А вы, ничего-то вы толком не умеете. Изнуренковский стул кто изгадил так, что мне потом пришлось за вас отдуваться? Об аукционе я ужи не говорю. Нашли время для кобеляжа! В вашем возрасте кобелировать просто вредно! Берегите свое здоровье!.. То ли дело я! За мною — стул вдовицы. За мною — два щукинских. Изнуренковский стул в конечном итоге сделал я! В редакцию и к Ляпису я ходил! И только один-единственный стул вы довели до победного конца, да и то при помощи нашего священного врага — архиепископа.

"I have no more questions. It's quite clear. That damned pen! You see how I suffer, Pussy, and what risks I run for your chairs. These arithmetical figures were branded on me by the huge self-falling pen with a No. 86 nib. I should point out to you that the damned pen fell on my back at the very moment I inserted my hands inside the chief editor's chair. But you! You can't do anything right! Who was it messed up Iznurenkov's chair so that I had to go and do your work for you? I won't even mention the auction. A fine time to go woman-chasing. It's simply bad for you at your age to do that. Look after your health. Take me, on the other hand. I got the widow's chair. I got the two Shukin chairs. It was me who finally got Iznurenkov's chair. It was me who went to the newspaper office and to Lapis's. There was only one chair that you managed to run down, and that was with the help of your holy enemy, the archbishop."

Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вразумлял покорного Кису.

Silently walking up and down in his bare feet, the technical adviser reasoned with the submissive Pussy.

Стул, исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ. Четыре стула в театре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал в поездку по Волге с тиражным пароходом «Скрябин» и сегодня показывал премьеру «Женитьбы» последним спектаклем сезона. Нужно было решить — оставаться ли в Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской площади стула, или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап склонялся к последнему.

The chair which had vanished into the goods yard of October Station was still a blot on the glossy schedule of the concession. The four chairs in the Columbus Theatre were a sure bet, but the theatre was about to make a trip down the Volga aboard the lottery ship, S.S. Scriabin, and was presenting the premiere of The Marriage that day as the last production of the season. The partners had to decide whether to stay in Moscow and look for the chair lost in the wilds of Kalanchev Square, or go on tour with the troupe. Ostap was in favour of the latter.

— А то, может быть, разделимся? — спросил Остап. — Я поеду с театром, а вы оставайтесь и проследите за стулом в товарном дворе.

"Or perhaps we should split up?" he suggested. "I'll go off with the theatre and you stay and find out about the chair in the goods yard."

Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не стал продолжать.

Pussy's grey eyelashes flickered so fearfully, however, that Ostap did not bother to continue.

— Из двух зайцев, — сказал он, — выбирают того, который пожирнее. Поедем вместе. Но расходы будут велики. Нужны будут деньги. У меня осталось шестьдесят рублей У вас сколько? Ах, я и забыл! В ваши годы девичья любовь так дорого стоит! Постановляю: сегодня мы идем в театр на премьеру «Женитьбы». Не забудьте надеть фрак. Если стулья еще на месте и их не продали за долги соцстраху, завтра же мы выезжаем. Помните, Воробьянинов, наступает последний акт комедии «Сокровище моей тещи». Приближается финита-ля-комедия, Воробьянинов! Не дышите, мой старый друг! Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах кулис! Сколько воспоминаний! Сколько интриг! Сколько таланту я показал в свое время в роли Гамлета! Одним словом, заседание продолжается!

"Of the two birds," said Ostap, "the meatier should be chosen. Let's go together. But the expenses will be considerable. We shall need money. I have sixty roubles left. How much have you? Oh, I forgot. At your age a maiden's love is so expensive! I decree that we go together to the premiere of The Marriage. Don't forget to wear tails. If the chairs are still there and haven't been sold to pay social-security debts, we can leave tomorrow. Remember, Vorobyaninov, we've now reached the final act of the comedy My Mother-in-Low's Treasure. The Finita la Comedia is fast approaching, Vorobyaninov. Don't gasp, my old friend. The call of the footlights! Oh, my younger days! Oh, the smell of the wings! So many memories! So many intrigues and affairs I How talented I was in my time in the role of Hamlet! In short, the hearing is continued."

Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем светло, но фонари уже сияли лимонным светом. На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттесняя ее в переулок. Там старушки приголубливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но жизнь весны кончилась — в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже прогуливались молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках «собачья радость» и ботиночках «джимми».

For the sake of economy they went to the theatre on foot. It was still quite light, but the street lamps were already casting their lemon light. Spring was dying before everyone's eyes. Dust chased it from the squares, and a warm breeze drove it from the side streets. Old women fondled the beauty and drank tea with it at little round tables in the yards. But spring's span of life had ended and it could not reach the people. And it so much wanted to be at the Pushkin monument where the young men were already strolling about in their jazzy caps, drainpipe trousers, "dog's-delight" bow ties, and boots.

Девушки, осыпанные лиловой пудрой, циркулировали между храмом МСПО и кооперативом «Коммунар» (между б. Филипповым и б. Елисеевым). Девушки внятно ругались. В этот час прохожие замедляли шаги, но не только потому, что Тверская становилась тесна. Московские лошади были не лучше старгородских: они так же нарочно постукивали копытами по торцам мостовой. Велосипедисты бесшумно летели со стадиона «Юных пионеров», с первого большого междугородного матча. Мороженщик катил свой зеленый сундук, полный майского грома, боязливо косясь на милиционера; но милиционер, скованный светящимся семафором, которым регулировал уличное движение, был не опасен.

Mauve-powdered girls circulated between the holy of holies of the Moscow Consumers' Union and the 'Commune' cooperative. The girls were swearing audibly. This was the hour when pedestrians slowed down their pace, though not because Tverskaya Street was becoming crowded. Moscow horses were no better than the Stargorod ones. They stamped their hooves just as much on the edges of the roadway. Cyclists rode noiselessly by from their first large international match at the Young Pioneer stadium. The ice-cream man trundled along his green trolley full of May Thunder ice-cream, and squinted timorously at the militiaman; but the latter was chained to the spot by the flashing signal with which he regulated the traffic, and was not dangerous.

Во всей этой сутолоке двигались два друга. Соблазны возникали на каждом шагу. В крохотных обжорочках на виду у всей улицы жарили шашлыки карские, кавказские и филейные. Горячий и пронзительный дым восходил к светленькому небу. Из пивных, ресторанчиков и кино «Великий немой» неслась струнная музыка, У трамвайной остановки горячился громкоговоритель.

The two friends made their way through the hustle and bustle. Temptation lay in wait for them at every step. Different types of meat on skewers were being roasted in full view of the street in the tiny eating
plates. Hot, appetizing fumes rose up to the bright sky. The sound of string music was wafted from beer halls, small restaurants, and the 'Great Silent Film' cinema. A loud-speaker raved away at a tram-stop.

Нужно было торопиться. Друзья вступили в гулкий вестибюль театра Колумба.

It was time to put a spurt on. The friends reached the foyer of the Columbus Theatre.

Воробьянинов бросился к кассе и прочел расценку на места.
— Все-таки, — сказал он, — очень дорого. Шестнадцатый ряд — три рубля.

Vorobyaninov rushed to the box office and read the list of seat prices. "Rather expensive, I'm afraid," he said. "Three roubles for the sixteenth row."

— Как я не люблю, — заметил Остап, — этих мещан, провинциальных простофиль! Куда вы полезли? Разве вы не видите, что это касса?

"How I dislike these provincial philistines," Ostap observed. "Where are you going? Can't you see that's the box office?"

— Ну а куда же? Ведь без билета не пустят!

"Where else? We won't get in without tickets."

— Киса, вы пошляк. В каждом благоустроенном театре есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только влюбленные и богатые наследники. Остальные граждане (их, как можете заметить, подавляющее большинство) обращаются непосредственно в окошечко администратора.

"Pussy, you're vulgar. In every well-built theatre there are two windows. Only courting couples and wealthy heirs go to the box-office window. The other citizens (they make up the majority, you may observe) go straight to the manager's window."

И действительно, перед окошечком кассы стояло человек пять скромно одетых людей. Возможно, это были богатые наследники или влюбленные. Зато у окошечка администратора господствовало оживление. Там стояла цветная очередь. Молодые люди, в фасонных пиджаках и брюках того покроя, который провинциалу может только присниться, уверенно размахивали записочками от знакомых им режиссеров, артистов, редакций, театрального костюмера, начальника района милиции и прочих, тесно связанных с театром лиц, как то: членов ассоциации теа- и кинокритиков, общества «Слезы бедных матерей», школьного совета «мастерской циркового эксперимента» и какого-то «Фортинбраса при Умслопогасе». Человек восемь стояли с записками от Эспера Эклеровича.

And, indeed, at the box-office window were only about five modestly dressed people. They may have been wealthy heirs or courting couples. At the manager's window, however, there was great activity. A colourful line had formed. Young men in fashioned jackets and trousers of the same cut (which a provincial could never have dreamed of owning) were confidently waving notes from friendly directors, actors, editors, theatrical costumiers, the district militia chief, and other persons closely connected with the theatre, such as members of the theatre and film critics' association, the 'Poor Mothers' Tears' society, the school council of the Experimental Circus Workshop, and some extraordinary name, like Fortinbras at Umslopogas. About eight people had notes from Espere Eclairovich.

Остап врезался в очередь, растолкал фортинбрасовцев и, крича: «Мне только справку, вы не видите, что я даже калош не снял», пробился к окошечку и заглянул внутрь.

Ostap barged into the line, jostled aside the Fortinbrasites, and, with a cry of "I only want some information: can't you see I haven't taken my galoshes off!" pushed his way to the window and peered inside.

Администратор трудился, как грузчик. Светлый, брильянтовый пот орошал его жирное лицо. Телефон тревожил его поминутно и звонил с упорством трамвайного вагона, пробирающегося через Смоленский рынок.

The manager was working like a slave. Bright diamonds of perspiration irrigated his fat face. The telephone interrupted him all the time and rang with the obstinacy of a tram trying to pass through the Smolensk market.

— Скорее, — крикнул он Остапу, — вашу бумажку?

"Hurry up and give me the note!" he shouted at Ostap.

— Два места, — сказал Остап тихо, — в партере.

"Two seats," said Ostap quietly, "in the stalls."

— Кому?

"Who for?"

— Мне!

"Me."

— А кто вы такой, чтобы я давал вам места?

"And who might you be?"

— А я все-таки думаю, что вы меня знаете.

"Now surely you know me?"

— Не узнаю.

"No, I don't."

Но взгляд незнакомца был так чист, так ясен, что рука администратора сама отвела Остапу два места в одиннадцатом ряду.

But the stranger's gaze was so innocent and open that the manager's hand by itself gave Ostap two seats in the eleventh row.

— Ходят всякие, — сказал администратор, пожимая плечами, — кто их знает, кто они такие! Может быть, он из Наркомпроса? Кажется, я его видел в Наркомпросе. Где я его видел?

"All kinds come here," said the manager, shrugging his shoulders. "Who knows who they are? They may be from the Ministry of Education. I seem to have seen him at the Ministry. Where else could it have been? "

И, машинально выдавая пропуска счастливым теа- и кинокритикам, притихший Яков Менелаевич продолжал вспоминать, где он видел эти чистые глаза.

And mechanically issuing passes to the lucky film and theatre critics, the manager went on quietly trying to remember where he had seen those clear eyes before.

Когда все пропуска были выданы и в фойе уменьшили свет, Яков Менелаевич вспомнил: эти чистые глаза, этот уверенный взгляд он видел в Таганской тюрьме в 1922 году, когда и сам сидел там по пустяковому делу.

When all the passes had been issued and the lights went down in the foyer, he remembered he had seen them in the Taganka prison in 1922, while he was doing time for some trivial matter.

Из одиннадцатого ряда, где сидели концессионеры, послышался смех. Остапу понравилось музыкальное вступление, исполненное оркестрантами на бутылках, кружках Эсмарха, саксофонах и больших полковых барабанах. Свистнула флейта, и занавес, навевая прохладу, расступился.

Laughter echoed from the eleventh row where the concessionaires were sitting. Ostap liked the musical introduction performed by the orchestra on bottles, Esmarch douches, saxophones, and large bass drums. A flute whistled and the curtain went up, wafting a breath of cool air.

К удивлению Воробьянинова, привыкшего к классической интерпретации «Женитьбы», Подколесина на сцене не было. Порыскав глазами, Ипполит Матвеевич увидел свисающие с потолка фанерные прямоугольники, выкрашенные в основные цвета солнечного спектра. Ни дверей, ни синих кисейных окон не было. Под разноцветными прямоугольниками танцевали дамочки в больших, вырезанных из черного картона шляпах. Бутылочные стоны вызвали на сцену Подколесина, который врезался в толпу верхом на Степане. Подколесин был наряжен в камергерский мундир. Разогнав дамочек словами, которые в пьесе не значились, Подколесин возопил:

To the surprise of Vorobyaninov, who was used to a classical interpretation of The Marriage, Podkolesin was not on the stage. Searching around with his eyes, he perceived some plyboard triangles hanging from the ceiling and painted the primary colours of the spectrum. There "were no doors or blue muslin windows. Beneath the multicoloured triangles danced young ladies in large hats from black cardboard. The clinking of bottles brought forth Podkolesin, who charged into the crowd riding on Stepan's back. Podkolesin was arrayed in courier's dress. Having dispersed the young ladies with words which were not in the play, he bawled out :

— Степа-ан!

"Stepan!"

Одновременное этим он прыгнул в сторону и замер в трудной позе. Кружки Эсмарха загремели.

At the same time he leaped to one side and froze in a difficult pose. The Esmarch douches began to clatter.

— Степа-а-н!! — повторил Подколесин, делая новый прыжок.

"Stepan!" repeated Podkolesin, taking another leap.

Но так как Степан, стоящий тут же и одетый в барсову шкуру, не откликался, Подколесин трагически спросил:

But since Stepan, who was standing right there in a leopard skin, did not respond, Podkolesin asked tragically:

— Что же ты молчишь, как Лига наций?

"Why are you silent, like the League of Nations?"

— Очевидно, я Чемберлена испужался, — ответил Степан, почесывая шкуру.

"I'm obviously afraid of Chamberlain," replied Stepan, scratching his skin.

Чувствовалось, что Степан оттеснит Подколесина и станет главным персонажем осовремененной пьесы.

There was a general feeling that Stepan would oust Podkolesin and become the chief character in this modernized version of the play.

— Ну что, шьет портной сюртук?

"Well, is the tailor making a coat?"

Прыжок. Удар по кружкам Эсмарха. Степан с усилием сделал стойку на руках и в таком положении ответил:

A leap. A blow on the Esmarch douches. Stepan stood on his hands with an effort and, still in that position, answered:

— Шьет!

"Yes, he is."

Оркестр сыграл попурри из «Чио-чио-сан». Все это время Степан стоял на руках. Лицо его залилось краской.

The orchestra played a potpourri from Madam Butterfly. Stepan stood on his hands the whole time. His face flooded with colour.

— А что, — спросил Подколесин, — не спрашивал ли портной, на что, мол, барину такое хорошее сукно?

"And didn't the tailor ask what the master wanted such good cloth for?"

Степан, который к тому времени сидел уже в оркестре и обнимал дирижера, ответил:
— Нет, не спрашивал. Разве он депутат английского парламента?

Stepan, who by this time was pitting in the orchestra cuddling the conductor, answered: "No, he didn't. He's not a member of the British Parliament, is he?"

— А не спрашивал ли портной, не хочет ли, мол, барин жениться?

"And didn't the tailor ask whether the master wished to get married?"

— Портной спрашивал, не хочет ли, мол, барин платить алименты.

"The tailor asked whether the master wanted to pay alimony."

После этого свет погас, и публика затопала ногами. Топала она до тех пор, покуда со сцены не послышался голос Подколесина:

At this point the lights went out and the audience began stamping their feet. They kept up the stamping until Podkolesin's voice could be heard saying from the stage:

— Граждане! Не волнуйтесь! Свет потушили нарочно, по ходу действия. Этого требует вещественное оформление.

"Citizens! Don't be alarmed! The lights went out on purpose, as part of the act. It's required for the scenic effects."

Публика покорилась. Свет так и не зажигался до конца акта. В полной темноте гремели барабаны. С фонарями прошел отряд военных в форме гостиничных швейцаров. Потом, как видно — на верблюде, приехал Кочкарев. Судить обо всем этом можно было из следующего диалога:

The audience gave in. The lights did not go up again until the end of the act. The drums rolled in complete darkness. A squad of soldiers dressed as hotel doormen passed by, carrying torches. Then Kochkarev arrived, apparently on a camel. This could only be judged from the following dialogue.

— Фу, как ты меня испугал! А еще на верблюде приехал!

"Ouch, how you frightened me! And you came on a camel, too."

— Ах, ты заметил, несмотря на темноту?! А я хотел преподнести тебе сладкое вер-блюдо!

"Ah, so you noticed, despite the darkness. I wanted to bring you a fragrant camellia!"

В антракте концессионеры прочли афишу:

During the intermission the concessionaires read the programme.

ЖЕНИТЬБА
Текст — Н. В. Гоголя
Стихи — М. Шершеляфамова
Литмонтаж — И. Антиохийского
Музыкальное сопровождение — X. Иванова
Автор спектакля — Ник. Сестрин
Вещественное оформление — Симбиевич-Синдиевич
Свет — Платон Плащук
Звуковое оформление — Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда
Грим — мастерской Крулт
Парики — Фома Кочура
Мебель — древесных мастерских Фортинбраса при Умслопогасе им. Валтасара
Инструктор акробатики — Жоржетта Тираспольских
Гидравлический пресс — под управлением монтера Мечникова
Афиша набрана, сверстана и отпечатана в школе ФЗУ КРУЛТ.

The Marriage
Text... N. V. Gogol
Verse... M. Cherchezlafemmov
Adaptation... I. Antiokhiisky
Musical accompaniment... Kh. Ivanov
Producer... Nich. Sestrin
Scenic effects... Simbievich-Sindievich
Lighting... Platon Plashuk. Sound effects... Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind.
Make-up... Krult workshops; wigs by Foma Kochur
Furniture by the Fortinbras woodwork shops attached to the
Balthazar Umslopogas
Acrobatics instructress: Georgetta Tiraspolskikh
Hydraulic press operated by Fitter Mechnikov
Programme composed, imposed and printed by the KRULT FACTORY SCHOOL

— Вам нравится? — робко спросил Ипполит Матвеевич.

"Do you like it?" Ippolit Matveyevich asked timidly.

— А вам?

"Do you?"

— Очень интересно, только Степан какой-то странный.

"It's very interesting-only Stepan is rather odd."

— А мне не понравилось, — сказал Остап, — в особенности то, что мебель у них каких-то мастерских Вогопаса. Не приспособили ли они наши стулья на новый лад?

"No, I don't like it," said Ostap. "Particularly the fact that the furniture is from some Vogopas workshops or other. I hope those aren't our chairs adapted to the new style."

Эти опасения оказались напрасными. В начале же второго акта все четыре стула были вынесены на сцену неграми в цилиндрах.

Their fears were unjustified. At the beginning of the second act all four chairs were brought on to the stage by Negroes in top hats.

Сцена сватовства вызвала наибольший интерес зрительного зала. В ту минуту, когда на протянутой через весь зал проволоке начала спускаться Агафья Тихоновна, страшный оркестр X. Иванова произвел такой шум, что от него одного Агафья Тихоновна должна была бы упасть в публику. Однако Агафья держалась на сцене прекрасно. Она была в трико телесного цвета и мужском котелке. Балансируя зеленым зонтиком с надписью: «Я хочу Подколесина», она переступала по проволоке, и снизу всем были видны ее грязные подошвы, С проволоки она спрыгнула прямо на стул. Одновременно с этим все негры, Подколесин, Кочкарев в балетных пачках и сваха в костюме вагоновожатого сделали обратное сальто. Затем все отдыхали пять минут, для сокрытия чего был снова погашен свет.

The matchmaking scene aroused the greatest interest among the audience. At the moment Agafya Tikhonovna was coming down a rope stretched across the entire width of the theatre, the terrifying orchestra let out such a noise that she nearly fell off into the audience. But on the stage she balanced perfectly. She was wearing flesh-coloured tights and a bowler. Maintaining her balance by means of a green parasol on which was written "I want Podkolesin", she stepped along the wire and everyone below immediately saw that her feet were dirty. She leaped from the wire straight on to a chair, whereupon the Negroes, Podkolesin, Kochkarev in a tutu, and the matchmaker in a bus driver's uniform all turned backward somersaults. Then they had a five-minute rest, to hide which the lights were turned out again.

Женихи были очень смешны, в особенности — Яичница. Вместо него выносили большую яичницу на сковороде. На моряке была мачта с парусом.

The suitors were also very comic, particularly Omlette. In his place a huge pan of fried eggs was brought on to the stage. The sailor wore a mast with a sail.

Напрасно купец Стариков кричал, что его душат патент и уравнительный. Он не понравился Агафье Тихоновне. Она вышла замуж за Степана. Оба принялись уписывать яичницу, которую подал им обратившийся в лакея Подколесин. Кочкарев с Феклой спели куплеты про Чемберлена и про алименты, которые британский министр взимает с Германии. На кружках Эсмарха сыграли отходную. И занавес, навевая прохладу, захлопнулся.

In vain did Starikov the merchant cry out that he was being crippled by taxes. Agafaya Tikhonovna did not like him. She married Stepan. They both dived into the fried eggs served by Podkolesin, who had turned into a footman. Kochkarev and Fekla sang ditties about Chamberlain and the repayment he hoped to extort from Germany. The Esmarch douches played a hymn for the dying and the curtain came down, wafting a breath of cool air.

— Я доволен спектаклем, — сказал Остап, — стулья в целости. Но нам медлить нечего. Если Агафья Тихоновна будет ежедневно на них гукаться, то они недолго проживут.

"I'm satisfied with the performance," said Ostap. "The chairs are intact. But we've no time to lose. If Agafya Tikhonovna is going to land on those chairs each day, they won't last very long."

Молодые люди в фасонных пиджаках, толкаясь и смеясь, вникали в тонкости вещественного и звукового оформления.

Jostling and laughing, the young men in their fashioned jackets discussed the finer points of the scenic effects.

— Ну, — указал Остап, — вам, Кисочка, надо — байбай. Завтра с утра нужно за билетами становиться. Театр в семь вечера выезжает ускоренным в Нижний. Так что вы берите два жестких места для сиденья до Нижнего, Курской дороги. Не беда — посидим. Всего одна ночь.

"You need some shut-eye, Pussy," said Ostap. "We have to stand in line for tickets early tomorrow morning. The theatre is leaving by express for Nizhni tomorrow evening at seven. So get two seats in a hard coach to Nizhni on the Kursk Railway. We'll sit it out. It's only one night."

На другой день весь театр Колумба сидел в буфете Курского вокзала. Симбиевич-Синдиевич, приняв меры к тому, чтобы вещественное оформление пошло этим же поездом, закусывал за столиком. Вымочив в пиве усы, он тревожно спрашивал монтера:

The next day the Columbus Theatre was sitting in the buffet at Kursk Station. Having taken steps to see that the scenic effects went by the same train, Simbievich-Sindievich was having a snack at one of the tables. Dipping his moustache into the beer, he asked the fitter nervously:

— Что, гидравлический пресс не сломают в дороге?

"The hydraulic press won't get broken on the way, will it?"

— Беда с этим прессом, — отвечал Мечников, — работает он у нас пять минут, а возить его целое лето придется.

"It's not the press that's the trouble," said fitter Mechnikov. "It's that it only works for five minutes and we have to cart it around the whole summer."

— А с «прожектором времен» тебе легче было, из пьесы «Порошок идеологии»?

"Was it any easier with the 'time projector' from the Ideology Powder!"

— Конечно, легче. Прожектор хоть и больше был, но зато не такой ломкий.

 "Of course it was. The projector was big, but not so fragile."

За соседним столиком сидела Агафья Тихоновна, молоденькая девушка с ногами твердыми и блестящими, как кегли. Вокруг нее хлопотало звуковое оформление — Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд.

At the next table sat Agafya Tikhonovna, a youngish woman with hard shiny legs, like skittles. The sound effects -Galkin, Palkin, Malkin, Chalkin and Zalkind-fussed around her.

— Вы вчера мне не в ногу подавали, — жаловалась Агафья Тихоновна, — я так и свалиться могу.

"You didn't keep in time with me yesterday," she complained. "I might have fallen off."

Звуковое оформление загалдело:
— Что ж делать! Две кружки лопнули!

"What can we do?" clamoured the sound effects. "Two douches broke."

— Разве теперь достанешь заграничную кружку Эсмарха? — кричал Галкин.

"You think it's easy to get an Esmarch douche from abroad nowadays?" cried Galkin.

— Зайдите в Госмедторг. Не то что кружки Эсмарха, термометра купить нельзя! — поддержал Палкин.

"Just try going to the State Medical Supply Office. It's impossible to buy a thermometer, let alone an Esmarch douche," added Palkin.

— А вы разве и на термометрах играете? — ужаснулась девушка.

"Do you play thermometers as well?" asked the girl, horrified.

— На термометрах мы не играем, — заметил Залкинд, — но из-за этих проклятых кружек прямо-таки заболеваешь — приходится мерить температуру.

"It's not that we play thermometers," observed Zalkind, "but that the damned douches are enough to drive you out of your mind and we have to take our own temperatures."

Автор спектакля и главный режиссер Ник. Сестрин прогуливался с женой по перрону. Подколесин с Кочкаревым хлопнули по три рюмки и наперебой ухаживали за Жоржеттой Тираспольских.

Nich. Sestrin, stage manager and producer, was strolling along the platform with his wife. Podkolesin and Kochkarev had downed three vodkas and were wooing Georgetta Tiraspolskikh, each trying to outdo the other.

Концессионеры, пришедшие за два часа до отхода поезда, совершили уже пятый рейс вокруг сквера, разбитого перед вокзалом.

The concessionaires had arrived two hours before the train was due to depart and were now on their sixth round of the garden laid out in front of the station.

Голова у Ипполита Матвеевича кружилась. Погоня за стульями входила в решающую стадию. Удлиненные тени лежали на раскаленной мостовой. Пыль садилась на мокрые, потные лица. Подкатывали пролетки. Пахло бензином. Наемные машины высаживали пассажиров. Навстречу им выбегали Ермаки Тимофеевичи, уносили чемоданы, и овальные их бляхи сияли на солнце. Муза дальних странствий хватала людей за горло.

Ippolit Matveyevich's head was whirling. The hunt for the chairs was entering the last lap. Long shadows fell on the scorching roadway. Dust settled on their wet, sweaty faces. Cabs rattled past them and there was a smell of petrol. Hired vehicles set down their passengers. Porters ran up to them and carried off the bags, while their badges glittered in the sun. The Muse of Travel had people by the throat.

— Ну, пойдем и мы, — сказал Остап. Ипполит Матвеевич покорно согласился. Тут он столкнулся лицом к лицу с гробовых дел мастером Безенчуком.

"Let's get going as well," said Ostap. Ippolit Matveyevich meekly consented. All of a sudden he came face to face with Bezenchuk, the undertaker.

— Безенчук! — сказал он в крайнем удивлении. — Ты как сюда попал?

"Bezenchuk!" he exclaimed in amazement. "How did you get here?"

Безенчук снял шапку и радостно остолбенел.
— Господин Воробьянинов! — закричал он. — Почет дорогому гостю!

Bezenchuk doffed his cap and was speechless with joy. "Mr. Vorobyaninov," he cried. "Greetin's to an honoured guest."

— Ну, как дела?

"Well, how are things?"

— Плохи дела, — ответил гробовых дел мастер.

"Bad," answered the undertaker.

— Что же так?

"Why is that?"

— Клиента ищу. Не идет клиент.

"I'm lookin' for clients. There ain't none about."

— «Нимфа» перебивает?

"Is the Nymph doing better than you?"

— Куды ей! Она меня разве перебьет? Случаев нет. После вашей тещеньки один только «Пьер и Константин» перекинулся.

"Likely! Could they do better than me? No chance. Since your mother-in-law, only Tierre and Constantine' has croaked."

— Да что ты говоришь? Неужели умер?

"You don't say! Did he really die?"

— Перекинулся, Ипполит Матвеевич. На посту своем перекинулся. Брил аптекаря нашего Леопольда и перекинулся. Люди говорили — разрыв внутренности произошел, а я так думаю, что покойник от этого аптекаря лекарством надышался и не выдержал.

"He croaked, Ippolit Matveyevich. He croaked at his post. He was shavin' Leopold the chemist when he croaked. People said it was his insides that bust, but I think it was the smell of medicine from the chemist that he couldn't take."

— Ай-яй-яй, — бормотал Ипполит Матвеевич, ай-яй-яй! Ну, что ж, значит, ты его и похоронил?

"Dear me, dear me," muttered Ippolit Matveyevich. "So you buried him, did you?"

— Я и похоронил. Кому же другому? Разве «Нимфа», туды ее в качель, кисть дает?

"I buried him. Who else could? Does the Nymph, damn 'em, give tassels?"

— Одолел, значит?

"You got in ahead of them, then? "

— Одолел. Только били меня потом. Чуть сердце у меня не выбили. Милиция отняла. Два дня лежал, спиртом лечился.

"Yes, I did, but they beat me up afterwards. Almost beat the guts out of me. The militia took me away. I was in bed for two days. I cured myself with spirits."

— Растирался?

"You massaged yourself?"

— Нам растираться не к чему.

"No, I don't do that with spirits."

— А сюда тебя зачем принесло?

"But what made you come here? "

— Товар привез.

"I've brought my stock."

— Какой же товар?

"What stock?"

— Свой товар. Проводник знакомый помог провезти задаром в почтовом вагоне. По знакомству.

"My own. A guard I know helped me bring it here free in the guard's van. Did it as a friend."

Ипполит Матвеевич только сейчас заметил, что поодаль Безенчука на земле стоял штабель гробов. Иные были с кистями, иные — так. Один из них Ипполит Матвеевич быстро опознал. Это был большой дубовый и пыльный гроб с безенчуковской витрины.

It was only then that Ippolit Matveyevich noticed a neat pile of coffins on the ground a little way from Bezenchuk. Some had tassels, others did not. One of them Ippolit Matveyevich recognized immediately. It was the large, dusty oak coffin from Bezenchuk's shop window.

— Восемь штук, — сказал Безенчук самодовольно, — один к одному. Как огурчики.

"Eight of them," said Bezenchuk smugly. "Like gherkins."

— А кому тут твой товар нужен? Тут своих мастеров довольно.

"But who needs your coffins here? They have plenty of their own undertakers."

— А гриб?

"What about the flu?"

— Какой гриб?

"What flu?"

— Эпидемия. Мне Прусис сказал, что в Москва гриб свирепствует, что хоронить людей не в чем. Весь материал перевели. Вот я и решил дела поправить.

"The epidemic. Prusis told me flu was ragin' in Moscow and there was nothin' to bury people in. All the coffins were used up. So I decided to put thin's right."

Остап, прослушавший весь этот разговор с любопытством, вмешался:
— Слушай, ты, папаша, это в Париже грипп свирепствует.

Ostap, who had been listening to the conversation with curiosity, intervened. "Listen, dad, the flu epidemic is in Paris."

— В Париже?

"In Paris?"

— Ну да. Поезжай в Париж. Там подмолотишь! Правда, будут некоторые затруднения с визой, но ты, папаша, не грусти. Если Бриан тебя полюбит, ты заживешь недурно: устроишься лейб-гробовщиком при парижском муниципалитете. А здесь и своих гробовщиков хватит.

"Yes, go to Paris. You'll make money. Admittedly, there may be some trouble with the visa, but don't give up. If Briand likes you, you'll do pretty well. They'll set you up as undertaker-royal to the Paris municipality. Here they have enough of their own undertakers."

Безенчук дико огляделся. Действительно, на площади, несмотря на уверения Прусиса, трупы не валялись» люди бодро держались на ногах, и некоторые из них даже смеялись.

Bezenchuk looked around him wildly. Despite the assurances of Prusis, there were certainly no bodies lying about; people were cheerfully moving about on their feet, and some were even laughing.

Поезд давно уже унес и концессионеров, и театр Колумба, и прочую публику, а Безенчук все еще ошалело стоял над своими гробами. В наступившей темноте его глаза горели желтым неугасимым огнем.

Long after the train had carried off the concessionaires, the Columbus Theatre, and various other people, Bezenchuk was still standing in a daze by his coffins. His eyes shone in the approaching darkness with an unfading light.



Тема телефона своими руками

Тема телефона своими руками

Тема телефона своими руками

Тема телефона своими руками

Тема телефона своими руками